Психоанализ Гриффита
Свет: торшер в углу кабинета. Шторы задёрнуты. Звук: шипение кондиционера. Шаги в коридоре. Запах: едва уловимый аромат одеколона "Богарт". Глаза плотно закрыты. Руки сложены на животе. Голова покоится на подушке. Дыхание медленное, как у спящего. Мышцы лица расслаблены. Голос - ровный и тихий.

- ...думаете, это поможет?

- Не знаю... Будем надеяться на лучшее... Вы же понимаете: никаких гарантий... В любом случае - потребуется не менее тридцати сеансов. Но прежде чем мы приступим, я хотел бы получить дополнительную информацию: каким образом вы пытались решить проблему? Постарайтесь припомнить всё до мельчайшей подробности.

- Сперва я прошёл курс когнитивной терапии. После - лечился по методу Шульца. Был на приёме у Роджерса, участвовал в сессиях клиент-центрированной психотерапии. Два месяца прогрессивной мышечной релаксации...

- Результаты?

- Ну... нельзя сказать, что их не было вовсе...

- Подробнее, пожалуйста.

- После когнитивной терапии я перестал бояться. До этого я всегда боялся, что меня застигнут врасплох. Голым. Войдёт пациент, и мне придётся как-то выкручиваться, объяснять... Стоило скрипнуть двери, руки сами тянулись – запахнуть халат... прикрыться... с трудом преодолевал искушение забраться под стол... В какой-то момент, вдруг, внезапно приходило понимание и вместе с ним - облегчение: да нет же, я одет. Всё в порядке. Никто ничего не заметил.

После курса терапии я больше не боялся того, что меня застигнут врасплох. То есть, я по прежнему чувствовал себя голым – стоило кому-то войти, но меня это совершенно не беспокоило. Пациент появлялся в дверях, я говорил ему: присаживайтесь. А про себя думал: да, я голый, и что с того? Совершенно ничего. Минуту-другую спустя я, однако, спохватывался и понимал, что одет. Это-то и приводило меня в недоумение: только что беседовал с пациентом - нагишом, и всё было нормально, а тут вдруг - рррраз, и... как же так? Я полностью одет, на мне рубашка и галстук, кожей чувствую нижнее бельё, брюки, носки, туфли... Всё это очень странно. Очень-очень странно... я прерывал сеанс, просил у пацента прощения и выходил на балкон. Мне нужно было пять-семь минут, чтобы привести себя в порядок. Это было невыносимо.

- И как же вы поступили?

- Я обратился за помощью к Гертруде Кляйн, она была широко известна как специалист в области толкования сновидений, о ней слагали легенды... После первого сеанса мне приснились ярко-жёлтые астры. Гертруда сказала, что это - плохой знак, и скорее всего ничего не выйдет. Она отправила меня к своему приятелю, который был учеником Стэна Грофа, и практиковал ЛСД-терапию.

- Это было до запрещения ЛСД?

- Это было после. Джордж использовал запрещённые методы, и у него не было отбоя от пациентов. Он мог устроить оргию прямо во время группового сеанса, мог избить пациента до крови или закрыть его в тёмном чулане и заставить кукарекать два-три часа подряд. Поначалу мне это нравилось. Я пришёл к нему просто поговорить, но остался в "терапевтическом сквоте" - как мы называли этот гадюшник - на три месяца. Кончилось тем, что его арестовали, и я снова остался один на один со своими проблемами.

- Были какие-то результаты?

- Ничего существенного. Стоило пациенту войти в кабинет, я по-прежнему чувствовал себя голым, но вместо смятения это приводило меня в восторг. Первые три-четыре минуты уходило на то, чтобы справиться с чудовищной эрекцией. Потом всё приходило в норму, и я, как ни в чём ни бывало, продолжал сеанс.

- Что было потом?

- Некоторое время я ничего не предпринимал. В конце концов, восторг - лучше, чем смущение и замешательство... Но однажды... хм... ээээ... случилось нечто – из ряда вон выходящее... кажется, это был не самый удачный день для моей карьеры. У меня не отобрали лицензию только потому, что не сумели обосновать претензию о сексуальных домогательствах... к счастью, пациентка отозвала иск... но я, конечно, почувствовал запах палёного. И – уже от отчаяния - обратился за помощью к гештальт-терапевту, хоть никогда и не верил в эту бредятину. И вправду: хватило первых десяти встреч, чтобы окончательно в ней разочароваться.

- Были какие-нибудь результаты?

- Едва ли это можно назвать "результатами"... Начало сеанса - без изменений... я по-прежнему чувствовал возбуждение, хоть и научился его сдерживать. Сам сеанс проходил ровно. Но по окончанию, как только за пациентом закрывалась дверь, я начинал смеяться. Это был дикий, торжествующий, неконтролируемый хохот. Я выл как гиена... Мне не хватало воздуха, ноги подгибались. Мой смех слышали пятью этажами ниже. Люди пугались насмерть. В недельный срок я потерял всех до единого пациентов, и совершенно не представлял каким образом сумею оплатить счета за следующий месяц. Дела мои пришли в полный упадок. Я был близок к самоубийству. Не знаю что удержало меня от этого поступка, помню, я думал тогда: если выброситься из окна, будут думать, что у меня был страх высоты, а если зарезаться, коллеги стануть рассуждать о "пронзённом" и "пронзаемом", устроят симпозиум, какой-нибудь гад непременно напишет статью на эту тему, и т.д. и т.п...

И вот, наконец, когда я потерял всякую надежду, один мой друг посоветовал обратиться к опытному гипнотизёру. Им оказался Ганс-Элрик Эриксон. Думаю, вы читали об этом в газетах. Вобщем, тут я даже не знаю что сказать. Я пришёл, лёг на кушетку. Меня загипнотизировали. Когда я открыл глаза, кабинет был разгромлен, тут и там валялись рыбки из разбитого аквариума, доктор висел на люстре, секретарша (вернее - то, что от неё осталось) плавала в ванне. Я так и не понял что произошло. На моей одежде не было ни пятнышка, ни складочки. Я совершенно ничего не помнил. Насколько я знаю, полиция до сих пор расследует это дело, у них нет ни единой зацепки.

- Что-то изменилось для вас?

- Да... на этот раз всё совершенно изменилось. Теперь мне всё время казалось, что я голый. Я остался без работы, и большую часть времени проводил в своей спальне - под одеялом. Стоило выйти из дому, меня начинали донимать приступы: то и дело я хлопал себя по ляжкам, чтобы убедиться: выходя из дому, я не забыл натянуть брюки. Но самое неприятное состояло в том, что время от времени я и в самом деле разгуливал по городу нагишом, и обнаруживал это в самый неподходящий момент - на автобусной остановке, в баре, в офисе моего бухгалтера... Меня госпитализировали. И довольно долго держали в отделении для буйных.

- Как вас лечили?

- Сперва - медикаментозно... Со временем стали приводить в общую комнату и даже позволяли играть с другими пациентами: мы строили домики и лепили машинки из пластилина. Я научился собирать кубик Рубика. Я могу собрать кубик Рубика за 95 секунд. Это абсолютный рекорд буйного отделения.

- Что было потом?

- В один прекрасный момент я понял, что нет никакой разницы. Чувствовать себя голым и быть голым - одно и то же. Понять это можно только в лечебнице, где социальные условности теряют всякий смысл. Мне стало всё равно - голый я или нет. В конце концов, для того и существует мед. персонал: если ты голый, тебя оденут. К тому времени меня перевели в отделение для "ходячих", и я научился играть в облавные шашки.

Однажды ко мне подошёл один из пациентов по имени Свен. "Гриффит, - сказал он, - я слышал ты был хорошим аналитиком - покуда не загремел в психушку". Я припомнил те жуткие времена, и ответил: "Ты ошибаешься, дружище, я был ихтиологом. Занимался изучением глубоководных рыб". "Чёрт возьми, Гриффит, - закричал этот псих, - я знаю о чём говорю: Джеймс Бин из пятого корпуса кучу бабок отвалил тебе за сеансы, и всё равно его заперли здесь и признали шизофреником!"

Мне нечего было сказать в ответ.

Известие о том, что среди пациентов имеется психоаналитик, немедленно разнеслось по всей больнице. Отношение ко мне изменилось: кое-кто меня решительно невзлюбил, другие - наоборот - старались со мной подружиться и даже подбрасывали деньжат, когда я оставался на мели.

Однажды ночью меня разбудило чужое дыхание на щеке. Я открыл глаза и увидал вытянутое, похожее на лунный серп, лицо отца Михаила, православного священника, попавшего в психдом после кровавой разборки с Предателем Рода Человеческого. "Мне срочно нужна твоя помощь," - сказал отец Михаил.

Как я мог ему отказать?

Мы тихонько прошлёпали босиком в туалет, и закрылись в смежных кабинках. Как только он открыл рот, я немедленно почувствовал себя голым - совсем как в добрые старые времена. Тут я посмотрел на себя и понял, что верхняя часть моего тела обёрнута простынёй, а нижняя - обнажена, поскольку усаживаясь на унитаз, я инстинктивно приподнял простыню, как поступил бы любой из нас - как больной, так и здоровый.

Это был момент истины.

С тех пор я больше не попадаю в эту ловушку. Вернее, я по-прежнему смущаюсь - как только пациент отворяет дверь и ко мне возвращается это жуткое состояние (тут ничего не изменилось: я чувствую себя голым), но как только это происходит, я говорю: "Простите, я забыл одеться. Как думаете, я - голый, или у кого-то из нас - глюки?" Поначалу опешив, пациент скоро приходит к выводу о том, что всё это – уловка, часть моего терапевтического метода, и так мы оба минуем опасный участок...

- Выходит, ваша проблема не разрешилась?

- Я научился с ней жить, она перестала сводить меня с нарезки. Три года назад меня выписали. Я сменил имя, фамилию, город, сделал пластическую операцию и подкупил учётную комиссию. В конце концов, я ничего другого делать не умею, поэтому пришлось удовольствоваться фальшивой лицензией. Я снова занимаюсь любимым делом. Кстати говоря, вам стоит всего лишь позвонить куда следует, и меня упекут за решётку. Конечно, я могу попроситься в психушку, мне даже не придётся симулировать... но ведь до этого дело не дойдёт: вы не поступите как подобает добросовестному американскому гражданину. Вы меня не сдадите...

- Это почему же?

- Когда меня вышвырнули из психушки, первое время пришлось подрабатывать мойщиком посуды, разнорабочим, сторожем, и, наконец, уборщиком в одной из фирм, предоставляющих услуги финансовым, медицинским и юридическим компаниям. Однажды меня вызвали для уборки офиса известного психоаналитика. Сперва я хотел отказаться: было неловко думать что произойдёт, если он узнает меня, но отказ был чреват увольнением. Я надел фирменную кепку с козырьком на размер больше, надеясь скрыть лицо. Мне не о чём было беспокоиться: люди как правило не способны отличить одного уборщика от другого, они не видят лица, но только логотип на рубашке или кепке. Он меня не узнал бы в любом случае, поскольку был занят с пациентом. Я мыл коридор, ведущий в его кабинет, думая о том - сумел бы я сам признать кого бы то ни было в сходных обстоятельствах, и тут раздался вопль - такой отчаянный и безнадёжный, что, казалось, воздух почернел и сгустился. Дверь кабинета распахнулась, оттуда выскочил человек (лица я не успел разглядеть), крикнул что-то неразборчивое и помчался по лестнице вниз, перепрыгивая через три ступеньки, даже не попытавшись воспользоваться лифтом.

Дверь кабинета оставалась открытой. Я осторожно туда заглянул и увидал бывшего коллегу, приятеля по конгрессам и соседа по журнальным публикациям в сумеречном состоянии, которое живо напомнило мне недавнее прошлое.

Его проблема была точь в точь похожа на мою собственную, хоть и казалась на первый взгляд почти безобидной. Как только пациент переступал порог его кабинета, у доктора начинался внутренний зуд, он терпел и крепился, но рано или поздно бросался на пациента с пластмассовой расчёской, намереваясь причесать своего подопечного - любой ценой, вне зависимости от пола, возраста, социального положения и наличия шевелюры. Как-то раз он до крови расцарапал плешь одного театрального антерпренёра, и только обширные и разнообразные связи уберегли его от сокрушительного скандала.

Услышав мою историю, он предложил прямо сейчас, не сходя с места устроить сеанс психоанализа. Не знаю как он почувствовал... как понял, что я – после всего пройденного - стал противоядием, убивающим собственную болезнь.

После первого же сеанса я получил предложение стать его аналитиком.

С тех пор только тем и занимаюсь, что анализирую аналитиков. Довольно скоро выяснилось, что я, увы, не был исключением из правил: все мы страдаем от подобного профессионального заболевания, и все до единого пытаемся скрыть свою слабость - различными способами и средствами, не всегда легальными и зачастую довольно опасными – как для нас самих, так и для всех окружающих.

Обычно, чтобы поправить положение, требуется тридцать-сорок сеансов. Я всегда начинаю с того, что прихожу на приём и рассказываю эту историю.

Увы, я не способен избавить вас от болезни. Точно так же, как сами вы не способны исцелить пациента - раз и навсегда, окончательно и бесповоротно. Тем не менее, я могу сделать так, что вы привыкнете к своему недостатку, подчините его себе вместо того, чтобы самым унизительным образом подчиняться – ежедневно, ежечасно, ежесекундно. Самое главное – вы перестанете бояться. Безумие не выглядит опасным, коль скоро безумны все до единого.

Теперь я готов ответить на все ваши вопросы...

- Сколько я должен вам за сеанс, коллега?..

- Первый - всегда – бесплатно.