Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

ja

Страх

Душевным человеком был сказочник Ханс Кристиан Андерсен: дети любили его, но боялись.

Такая любовь – вперемешку со страхом – была весьма распространённым явлением.

Страх казался чем-то непременным.

Святым.

Вечным.

Наши предки боялись - в пещерах.

Наши деды боялись - в окопах.

И ты бойся.

Нужно бояться, иначе проморгаешь страшное, когда оно явится.

Оно непременно явится, сам увидишь.

Время убивает каждого.

А тех, кого не убивает, калечит.

Живые завидуют мёртвым.

Мёртвые скорбят о потерянной жизни.

Лучше вскормить скорбь, сделать ад мерилом собственной жизни: на фоне привычной скорби свежая скорбь не свербит.

Не бояться грешно.

Гюнтер не боялся, и что с ним стало?..

Инге не боялась, и где она теперь?..

Оле Лукойе забирает хороших детей в рай.

Плохие дети идут в ад.

Если не убоишься ада, твоё место в аду.


Так они жили – из поколения в поколение.

Передавая эстафету страха - от отца к сыну, от сына – к его сыну, веками, тысячелетиями.

Дети, убоявшиеся ада, взрослея, сами становились адом.

Они не знали, что ад - это страх.

ja

~

В раннем детстве мне часто бывало стыдно, что я не настолько жесток, как другие дети. Я грезил о том, что раздаю оплеухи направо и налево, и мои многочисленные противники и недруги разлетаются как котята, но на деле ни при каких обстоятельствах не мог заставить себя ударить кого бы то ни было. Чтобы развить в себе необходимую жестокость, восьми лет от роду я пошёл заниматься боксом. Принимать и получать удары понарошку было весело, даже когда дело доходило до синяков, однако, я так и не научился драться всерьёз - когда удар должен был прежде всего унизить соперника, обидеть его, поставить "на место".

Однажды я рассердился на мальчика, который тиранил меня, он был на два года старше, выше ростом и сильнее. Я ударил его, мальчик упал, пошла кровь из носа. Он лежал на полу и плакал.

Дети вокруг смеялись, а мне было тошно и больно - настолько, что я тоже упал на пол и заплакал.

Позже, рассказывая об этом тренеру, я попытался замять свою роль в этой истории. Я хвастался победой, но ни слова не сказал о том, что плакал, лёжа рядом с "побеждённым". Разумеется, тренер уже знал о том, как всё было на самом деле, поэтому слушал вполуха, а когда я закончил, посмотрел на меня жалостливо и сказал: "Ну ничего, ничего... ты лучше не дерись больше..."

На первых в своей жизни соревнованиях я занял второе место. Один из тех, кого я победил на ринге, подошёл ко мне после боя и сказал: "Ты дерёшься как сопля".

"Почему как сопля?" - удивился я.

"Боишься бить как мужик. Ты победил потому, что мы были в перчатках, и вокруг были люди. Без перчаток я бы тебя расписал как матрёшку."

Он был прав. Я дрался на ринге так, будто мы были не соперниками, а партнёрами. В подворотне он бы меня расписал как матрёшку.

Изувечил как барашка.

Скомкал как промокашку.

Слава богу, я так и не научился переступать эту черту, несмотря на то, что занимаюсь боевыми искусствами всю свою жизнь.
ja

~

За что я люблю тель-авивцев: только что был в "Сарона-маркет", где вчера вечером расстреляли двадцать человек (четверо убитых, остальные ранены). Думал, будет пусто. Как бы не так!

Завтракают как ни в чём не бывало, прогуливаются с детьми, покупают органические овощи. Лица спокойны, никто не боится.

Жизнь кипит.

Если бы не обилие телевизионщиков, никому бы и в голову не пришло, что каких-то несколько часов назад тут лилась кровь.

Стальные нервы у этих людей, право слово.
ja

~

Погода в Тель-Авиве напоминает настроение беременной женщины: вот солнышко выглянуло, светит и греет, кажется, что это – навсегда, но зайдёшь за угол: пасмурно и одиноко, и совсем нет света.
ja

Вина. Беспамятство (3-4)

3. Что же произошло НА САМОМ ДЕЛЕ?

Когда мне было шесть лет, я потерял ключ от дома.

Это случилось первого сентября. В первый школьный день.

Папа сказал: «иди, ищи».

Я пошёл.

Часа два или три подряд я исследовал маршрут дом-школа, школа-дом, пытаясь восстановить события: вот тут я плёлся, тут бежал вприпрыжку, тут останавливался, тут погладил кошку (наклонился, ключ выпал), тут размахивал найденной веткой, поражая невидимых врагов (и ключ выпал), тут говорил с соседом, демонстрировал ему пенал, учебники и тетрадки (открыл портфель, ключ выпал), тут залез на дерево, чтобы дотянуться до плодов шелковицы, которые росли слишком высоко, чтобы сорвать их, стоя на земле (и ключ выпал)...

Я ничего не нашёл.

Вернуться с пустыми руками не мог, и продолжал, обречённо подвывая, ходить взад-вперёд: дом-школа, школа-дом.

Стемнело. Я уже не заглядывал под кусты и под камни, перестал смотреть под ноги: было ясно, что ключ потерян окончательно.

Нарезая десятый или сотый круг персонального ада, я повстречал дедушку. Он сделал вид, что встреча наша случайна, хотя было ясно: он тут потому, что сердобольная бабушка отправила искать запропавшего горемыку-первоклассника. Я знал это почти наверняка, но полной уверенности не было: я не заслуживал того, чтобы быть найденным. Ведь я ПОТЕРЯЛ КЛЮЧ!

- Хочешь, вместе поищем?

Ещё бы! Пока я искал чёртов ключ самостоятельно, было муторно и мерзко: я был ВИНОВАТ. Меня НАКАЗАЛИ. Искать ключ с дедушкой - совсем другое дело: всё равно, что в индейцев играть.

Мы нашли его почти сразу.

Ключ лежал на лавочке.

Я сидел на этой лавочке, когда показывал соседу пенал, учебники и тетрадки. Ключ был в маленьком кармашке портфеля, и когда я доставал пенал, он выпал.

Но почему-то до встречи с дедушкой, пока я десятки, сотни, тысячи раз проигрывал эту сцену в уме, я был абсолютно, железно уверен, что разговаривал с соседом стоя, а не сидя. И не на лавочке, а в аллее, под деревьями.

И только когда ключ нашёлся, я вспомнил как обстояли дела НА САМОМ ДЕЛЕ.

Откуда дедушка узнал как всё случилось? Почему я, непосредственный участник событий, пусть и шести лет от роду, не мог этого вспомнить, а дедушка, стоило мне рассказать, что по дороге из школы я повстречал Иван Матвеича, что Иван Матвеич спросил как прошёл первый школьный день, что я похвастался первой оценкой и первым остро заточенным карандашом, что я показал ему тетрадки... дедушка, которого там не было, который обо всём этом узнал с моих слов, сразу догадался где искать ключ?

Ответ проще пареной репы.

Дедушка не был ВИНОВАТ. Он просто искал ключ. Я был ВИНОВАТ, и не ключ я искал, а отбывал НАКАЗАНИЕ. В этом вся разница.

Детская психика очень подвижна. Убедить ребёнка в том, что он что-то сделал (или чего-то не сделал), зарядив это «что-то» чувством вины - легче лёгкого.

Особенно если так поступать принято. Если все так поступают. Если с тобой самим тоже так поступали. И с отцом твоим, и с отцом твоего отца...

Будь мужиком! Не смотри по сторонам! Не считай ворон! Будь таким как я! Будь мной!

- Папа просто хочет, чтобы ты был самым лучшим, - объяснила мне мама.

Я в это не поверил.

И теперь не верю.

Недавно мы говорили об этом с отцом, и он сказал, что больше всего на свете ему жаль вспоминать о том, как неоправданно строго он обращался с детьми. Я не виню его.

Он виноват не больше и не меньше первоклассника, потерявшего ключ в свой первый школьный день.

Тем не менее, я не хочу повторить траекторию его судьбы, и делаю всё возможное, чтобы со мной и моими детьми ничего подобного не произошло.


4. И всё же: что произошло НА САМОМ ДЕЛЕ?

Нет никакого «самого дела». И в этом всё «дело».

Это не значит, что ничего никогда не происходит.

Это значит, что наша память не способна в точности воспроизвести ни одно событие даже недавнего прошлого, не говоря о прошлом сколь-нибудь отдалённом.

Даже западная наука, до недавнего времени откровенно слепая в отношении сознания и его выкрутасов, сегодня хорошо знает, что памяти доверять не стоит. Опять же, чтобы не быть голословным, предлагаю всем заинтересованным лицам обратиться к современным исследованиям в области нейрофизиологии (например, см. «The Emerging Mind» Вилейанура Рамачандрана, одного из ведущих специалистов в этой области, президента Американской академии неврологии).

НА САМОМ ДЕЛЕ мы знаем только то, что ум легко способен подыграть внешним обстоятельствам: назвали тебя свиньёй, будешь хрюкать до посинения, пока продолжаешь верить в собственное свинство.

Я думаю, что НЕ ХОТЕЛ найти ключ, пока вина моя не была окончательно избыта. Пока был ВИНОВАТ, я искал его не там, где нужно. Моя память соорудила свою версию происшедшего таким образом, чтобы ключ найден не был. Если вам это покажется странным, поговорите с хорошим профессиональным психологом. Подобные вещи происходят сплошь и рядом (на «самом деле» - каждый день, с каждым из нас).

Дедушка ХОТЕЛ найти ключ, и умел абстрагироваться от эмоциональных факторов, окружавших эти поиски. Представив себе нашу с Иван Матвеичем встречу, он сразу сообразил, что престарелый Иван Матвеич первым делом должен был опуститься на лавку, а уж потом похвалить дебютанта за школьные успехи и насладиться видом моих учебников, тетрадок и пенала.

Дедушка сразу смекнул, что дело - в пенале: как только я сообщил, что ключ был в том же кармашке, что и пенал. Не нужно быть Ш.Холмсом, чтобы понять, что посеять ключ я мог, только расстегнув кармашек портфеля, а расстёгивал я его по пути из школы домой всего однажды - чтобы показать Иван Матвеичу новенький деревянный пенал с синими уточками на выдвижной крышечке (25 копеек в магазине канцтоваров).

Вот что было НА САМОМ ДЕЛЕ.

А может и нет.

Вспоминая об этом теперь, я скорее всего привираю, чтобы придать своему рассказу убедительности.

Я не делаю этого нарочно.

Вернее - я не знаю, делаю ли я это нарочно.

Нарочно или не нарочно? - сложный вопрос. Нам кажется, что мы точно знаем что сделали СПЕЦИАЛЬНО, нарочно, а что вышло само по себе, НЕЧАЯННО.

Но мы этого не знаем.

Я действительно потерял ключ первого сентября, шести лет от роду. Отец действительно заставил меня искать его. Дедушка действительно помог мне его найти. Ключ действительно был на лавке.

Об этом я могу говорить с большей или меньшей уверенностью - потому, что помимо меня это помнят другие. Пока дедушка был жив, мы с ним не раз поминали эту историю. С мамой говорили об этом недавно. Она помнила, что я искал ключ, но не помнила когда именно это произошло. Отец помнит эти события лучше меня самого.

Стало быть, есть вероятность, что дело было именно так.

Но это - всего лишь вероятность. Мы никогда не узнаем правды.

Даже если бы мы записали это на видео прямо по ходу действия, что-нибудь непременно осталось бы за кадром.

Наша версия развития событий - всего лишь версия, а не то, что произошло НА САМОМ ДЕЛЕ.

Это утверждение кажется банальным, даже недостойным обсуждения - пока мы не убеждаемся, что действуем прямо противоположно его смыслу. Как будто не знаем об этом...

Мы поступаем так намеренно или нечаянно?..

5. Тварь ли я дрожащая или право имею? >>>
ja

Вина. Беспамятство (1)

1. Факты

Один мой бывший сослуживец забыл восьмимесячного ребёнка в машине - жарким летним днём, в Тель-Авиве. Ребёнок погиб.

Сослуживец повесился. Его спасли.

Он снова повесился. На этот раз удачно.

Или неудачно - как посмотреть.

Последний раз я видел его между первым и вторым повешением - он решил попробовать медитацию. От приглашения на формальное занятие отказался: с тех пор, как его фотография появилась в газетах, мой сослуживец почти перестал появляться на улице, избегал людных мест, даже в магазин за продуктами ходил ночью - чтобы не узнали.

Несколько раз его ругали и даже били в общественных местах женщины. Женщины бывают удивительно жестокими. Не больно, но обидно. И не потому обидно, что бьют, а потому, что - не помогает. Легче не становится. Он просил прощения. Просил бить больнее. Но и это не помогало.

- Хорошо бы меня убили, - сказал он. Мы сидели в парке недалеко от моего дома. Я пытался понять что могу для него сделать.

Он был так предан своему горю, так трепетно к нему относился, так холил и лелеял свою беду, что у него не было ни времени, ни сил изменить что-то в своей жизни.

Он сам не верил, что ему нужна медитация и не был готов посвятить этому и пяти минут в день. Более того, не верил, что достоин жить, и даже назначив мне встречу, не очень хорошо понимал зачем это делает.

- Я всё время думаю о том, что произошло, - говорил он, - и не могу остановиться. Я снова и снова переживаю тот проклятый день и думаю о том что можно было бы изменить, чтобы этого не случилось. Я всё расписал по минутам. Я припомнил все подробности каждого блядского мгновения. Я даже помню вкус фалафеля - немного пережаренного, который я ел, пока мой ребёнок умирал в машине.

В Израиле такое случается довольно редко - раз или два в год. Малыш оставался в запертой машине не более полутора часов, на 30-градусной жаре: этого хватило.

Моему бывшему сослуживцу позвонили из полиции. Полицейский был очень вежлив. Он даже извинился за то, что разбил стекло машины, чтобы вытащить ребёнка.

- Я умолял посадить меня в тюрьму, но меня отпустили. Сказали, что не виноват. Психолог утверждает, что я не виноват. Жена просит поверить, что не виноват. Ты, небось, тоже скажешь, что я не виноват.

- Скажу, конечно.

- Но меня не это интересует! Меня интересует: как сделать, чтобы я не чувствовал этой тяжести! Она мучает меня. Она убивает меня. Ты можешь избавить меня от этого?

Я не мог избавить его от этого. И никто не мог.

Я посидел с ним немного в парке. Позвонил старому другу-психологу и уговорил его взять нового пациента.

Это был уже седьмой психолог. Первые шесть никуда не годились - они просили его изменить отношение к тому, что произошло, а он хотел просто исчезнуть. Не быть.

Я попросил его посидеть со мной немножко ещё - не медитировать, а просто посидеть. Он отказался.

- Я думал, мы будем петь - "Оммммм" или что-нибудь такое... И тогда я забуду хотя бы на время кто я такой и что натворил. Ты можешь сделать так, чтобы я забыл?

Я не мог.

- В таком случае ты не можешь сделать для меня ничего.

Когда он ушёл, мне понадобилось два часа медитации, чтобы прийти в себя.

Месяц-полтора спустя мне сказали, что он повесился.

На этот раз удачно.

Или неудачно - как посмотреть.

2. Перезагрузка >>>
ja

Ривка

В коридоре душно и влажно, пахнет потом и карамелью, потом и стиральным порошком, и акварельной краской, и фломастерами, и бумагой, и глиной из школьной мастерской, и хлоркой из туалета. Крик стоит такой, что уличный шум, там, за дверью, покажется райской тишиной – как только она доберётся до выхода...

Если она доберётся...

На прошлой неделе потеряла сознание - прямо посреди школьного коридора. Ощущение полнейшей беспомощности: голова к полу прилипла, не оторвать, волосы расплескались, вокруг – встревоженные, любопытные, на все лады кривляющиеся детские лица.

Гомон легиона глаголов: громче и громче - по нарастающей... на какое-то мгновение ей почудилось, что этот крик, этот разъятый, раздробленный звук, образуемый плеском детских голосов, преобразился в один-единственный голос.

Она услышала его так ясно, так отчётливо, что сразу поверила в реальность происходящего, и подумала: ты должна запомнить это мгновение, этот голос. В памяти отложилось слово «благоутробие», собранное - как мозаика - из хаоса восклицаний. После она пыталась разузнать в интернете, искала в словарях, расспрашивала филологов... никто не сообщил ничего вразумительного, кроме, разве, старенького преподавателя Танаха, тот долго молчал, недоверчиво покачивая головой, затем вдруг хмыкнул и сказал: «Где бы ни услышала это слово, возвращайся и жди своей очереди.» Большего она не сумела добиться от него, как ни старалась.

С тех пор она прислушивается, каждый день, пробираясь к выходу, ждёт чего-то, сама не зная чего именно... Дети кричат. Орут, визжат, исходят криком, вопят как резаные. Они подпрыгивают на месте, толкаются, вырывают друг у друга тетрадки, лупят друг друга пеналами. Плачут, смеются, кричат.

Ничего из ряда вон выходящего...

Она могла бы обратиться к психологу, но побаивается – то ли самой процедуры, то ли ожидаемого вердикта, впрочем, если копнуть глубже, придётся признать, что боится она - разоблачения. Увы, она дорожит своей работой. Нелюбимой. Изматывающей, тупой и никчемной.

Дети. Детишки. Деточки. Как же они орут, госссссподи Боже!

Никто из них не сомневается в том, что вся её жизнь, каждое мгновение принадлежит им по праву.

Она задолжала банкам и кредитным организациям столько, что просто страшно себе представить, страшно подумать. Отсроченные чеки, банковские кредиты, займы, ссуды. Она старается не думать об этом, не знать, но ей напоминают - снова и снова. Дошло до того, что письма она выбрасывает, не распечатывая – кипами, грудами, ей незачем это читать, она и так знает: её никогда не оставят в покое, её не отпустят. Она задолжала одну (1) жизнь: такой долг возвращают с процентами.

Что ни утро, становится к школьной доске: ничего другого она не умеет. Положа руку на сердце, она не умеет и этого, зато научилась – за последние годы – хорошо скрывать своё бессилие, своё неумение, свою ненависть.

Заставьте их замолчать! Зашейте им рты!

«Гилберт, завяжи шнурки. Саманта, отпусти Гилберта, пусть завяжет шнурки. Шимон, верни Саманте резинки и помоги Гилберту завязать шнурки. Гилберт, оставь Саманту, завяжи чёртовы шнурки. Гилберт, ты меня слышишь?»

Она сама себя не слышит. Никто никого не слышит. Она заперта здесь навсегда... или, по крайней мере – до конца текущего Эона. До завершения кальпы.

«Гилберт!»

Гилберт резко дёргает шнурок, шнурок рвётся, и в это мгновение в голове её лопается невидимая струна. Вопли, гул, гомон, всё сливается в звенящий поток, состоящий из множества разнокалиберных голосов. Я падаю, - говорит она, но не слышит звука собственного голоса.

«Благоутробие» звучит в ней и в окружающем пространстве. Звенит, растекается в воздухе, течёт в её венах. Теперь она точно знает что это такое, но когда она очнётся, «благоутробие» вновь потеряет смысл, и ей придётся пуститься на поиски.

- Ривка заболела, - говорит Гилберт.

- Она упала и ударилась головой, - говорит Саманта.

- Её повезут в больницу и вылечат, - говорит Шимон.

- БЛАГОУТРОБИЕ, - говорят, шепчут, поют они – все до единого, разом, сами не зная об этом.
ja

снился

Гриффит.

Я - в комнате, напоминающей мою детскую спальню: резвые, добродушно облизывающиеся псы и коты - крадущиеся, позыркивающие со стен, - на обоях. Стою в кроватке с барьером, держусь за прутья. Ноги подгибаются.

Я маленький.

Кто-то развалился в кресле-качалке, прямо напротив, вижу - одежду, руки, волосы, лица не вижу.

Во сне понимаю, что меня, взрослого, поместили в тело ребёнка. Неловко и обидно. Верните меня в меня! Пытаюсь раскачать прутья своей клетки-кроватки, ручонки слушаются плохо. Стоять трудно.

- Думаешь, кому-то здесь легче? - говорит Гриффит (теперь я точно знаю, что это он). - Мне тоже тесно в этом кресле, в этой комнате. В этой одежде. Ты должен что-то сделать, если любишь меня.*

- Что?

- Сшей новый костюм. Купи новое кресло. Нарисуй мне лицо.

Во сне я пообещал Гриффиту деятельное участие и поддержку, теперь сижу и думаю что же я наобещал (и как выполнить обещанное).

_____________________________________
* Мне когда-то снился сон, где Гриффит спрашивал почему я делаю то, что делаю. И сам отвечал: от избытка любви. Имея в виду любовь как силу, как движитель.
ja

~

Возвращался домой после трёхчасового занятия тайцзи, в маршрутке ехал с филлипинской мамашей и её плачущим младенцем. Вдруг совершенно ясно почувствовал, что ребёнок плачет потому, что неудобно в руках у матери: трясёт и как-то особенно назойливо покачивает. Почувствовал как именно ему неудобно. На какое-то мгновение показалось (а может и не показалось), что если возьму ребёнка, он плакать перестанет. Постеснялся, не взял.
ja

~

- Ты когда бреешься, всегда рожи корчишь?

- Всегда.

- Зачем же ты их корчишь?

- Это потому, что на лице есть такие места, куда бритва не достаёт. Их приходится выпячивать - ВОТ ТАК - и только тогда можно удалить все волоски.

- Я вообще не понимаю зачем папы бреются. Вот мне Зои рассказывала: у неё папа не только лицо бреет, но и голову. И становится лысым! Так вот, он когда голову бреет, такиииииие рожи корчит!..

- Когда ты маленький, никто тебе слова не скажет. В крайнем случае заметят: "ах, какой артистичный ребёнок!". Но стоит чуточку подрасти, рожи корчить уже несолидно. Неудобно. Могут и в психушку отправить - если на улице, при всём честном народе... А ведь так хочется иногда! Так хочется! И вот мы делаем вид, что бреемся, и только потому корчим рожи, но если разобраться, придётся признать, что бреемся мы только для того, чтобы никто не посмел упрекнуть за то, что мы корчим рожи - из чистого удовольствия, для себя...