Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

ja

Искусство восприятия

Самое изысканное из доступных мне удовольствий – восприятие.

Это удовольствие бесплатно и доступно всем без исключения. Тем не менее, почти никто не умеет наслаждаться восприятием.

Мы любим дорогие удовольствия, дешёвые априори кажутся нам чем-то недостойным… бесплатные? – их мы в упор не замечаем.

Вы можете сказать, что восприятие – не удовольствие, а данность, порой довольно обременительная, но я повторяю: восприятие – одно из самых утончённых удовольствий, доступных нам – всем без исключения - пока мы живы.

Чтобы приобрести опыт удовольствия от чтения, нужно научиться складывать слова, предложения и абзацы: это требует усидчивости, вложения времени и сил. Возможно, вы уже не помните, но когда-то каждое прочитанное слово давалось вам с превеликим трудом.

Если вы ищите удовольствия от живописи, вам придётся освоить навык художественного наблюдения. Хорошо бы изучить – хотя бы вкратце – историю изобразительного искусства; возможно, вам захочется взять несколько уроков композиции и колористики.

Искусству восприятия тоже нужно учиться – как любым тонким удовольствиям.

Не обязательно специально осваивать лишь удовольствия грубые - те, которые как бы «вшиты» в повседневную культуру или физиологию: любой наш современник способен смотреть голливудские фильмы или жевать сахар ложками.

Этому учиться не нужно – потому что грубые удовольствия следуют принципам, лежащим в основании биологии нашего поведения (Голливуд) или биологии метаболических процессов (сахар).

Грубые удовольствия быстро пресыщают: после второй ложки сахара вам вряд ли захочется третью. Наслаждение от восприятия тем тоньше, чем тоньше само восприятие, оно никогда не надоедает, никогда не приедается – потому что никогда не остаётся собой: вся бесконечная палитра восприятия может стать вашей лабораторией или художественной студией, театральными подмостками или пленэром.

Научиться этому сложно.

Не учиться этому глупо.

https://www.telaviv-taiji.com/blog/art_of_perception

ja

Искусство ангелов

У ангелов нет «искусства» в привычной для нас форме: всё происходящее переживается ими так ярко и непосредственно, что понятие какого-то отдельного, обособленного, намеренного «искусства» лишено всякого смысла. 

Музыка, театр или стихосложение – предметы, приносящие ангелам наслаждение. Но и утреннее пробуждение, гудение воды в кране, шаги на лестнице, смерть в подворотне, счастье или болезнь, унылая или полная приключений жизнь – также предметы, приносящие им наслаждение. 

Если бы кому-то из нас довелось читать поэзию ангелов, если бы она существовала, если можно было бы вчерне перевести её на человеческий язык, такая поэзия показалась бы нам скучнейшей и бессмысленной прозой, где не происходит ничего волнующего и захватывающего. Ангел способен упиваться зрелищем бегущего таракана или скачущей блохи, дефекация и мочеиспускание вызовет у него восторг не меньший, чем у человека - употребление изысканных блюд или тончайших вин. 

В глазах ангела «безобразное» - разновидность «прекрасного», всё наличествующее - совершенно в своём роде, ничто не способно быть «ниже» или «хуже» того, что «может быть», ибо – что «может быть», то и есть.

Поэтому не стоит страшиться презрения ангелов: наш вид, манеры и привычки, всё то, что сами мы в себе презираем, чего втайне чураемся, для них – чудеса и бесконечное наслаждение. 


ja

~

Идея о том, что человек - хищник, что он чужой в мире таких же хищников и вынужден сражаться за выживание во враждебной среде лучшее практическое применение на мой взгляд нашла в русской армии, где мир естественным образом делится на «убогих» и «чинных», притом и те и другие сознают своё положение и внутренне готовы с ним смириться. В противном случае возникает неустойчивая ситуация перемены статуса, когда «чинного» "опускают" до положения «убогого» или - наоборот - «убогий», недовольный своим положением, становится «чинным», расквасив на пути к победе N-ное количество физиономий.

Однажды мне пришлось участвовать в дискуссии с «чинным» по имени Кушка. Возможно, впрочем, что "Кушка" - его фамилия, или - кличка, сейчас уже не упомнить, в любом случае, это был один из самых страшных людей из всех, что я встречал. Ему ничего не стоило перочинным ножом вырезать у провинившегося на лбу пятиконечную звезду (я сам видел как он это проделывал, а дежурный по части офицер стоял в сторонке и молча смотрел на это) или окунуть неугодного в унитаз головой и держать до посинения, заставить "молодого" плясать с обнимку с фикусом или поджечь простыню под спящим человеком. Ко мне он относился покровительственно-снисходительно: я хорошо играл на гитаре, а Кушка был большим любителем музыки и даже сам неплохо играл на барабанах.

Поговорить "за жизнь" он любил, притом был по-своему умён, но не терпел возражений, и, возможно, я был единственным человеком, который имел наглость в разговоре с ним держаться своего мнения и говорить совершенно свободно. Однажды он сказал, что армия - действующая, окончательно реализованная модель общества. Мол, если бы всякий процесс из тех, что происходят в современной России довести до крайности, получилась бы именно что советская армия в том виде как мы её знаем - с её неуставными отношениями, беспределом и террором чинных в отношении убогих. Я возразил в том смысле, что человек всегда получает то, чего достоин, а достоин он, разумеется, лучшего. Мы живём в этих условиях только потому, что знаем: пройдёт ещё год, для кого-то два, и каждый из нас выйдет отсюда. Если бы это было навсегда, никто из нас с этой мыслью не сумел бы смириться. Мы бы просто не смогли с этим жить.

Кушка ответил, что выходя отсюда, мы попадаем в схожую ситуацию "на гражданке". Там нас не убивают и не калечат, по крайней мере стараются делать вид, что этого не происходит, но в действительности выживать нужно по тем же законам, что и в армии. Вот смотри, - сказал Кушка, - я возьму сейчас Владимира и завяжу его в узел. (говоря это, он взял Владимира и действительно завязал его в узел. Владимир не пикнул). А вот когда мы встретимся на гражданке я снова возьму его и завяжу в узел. Ничего не изменится. Если ты здесь можешь быть человеком, будешь и там.

Вот именно, - возразил я (правильный как комсомолец), - Если ты так будешь рассуждать, то будешь всю жизнь из людей верёвки вить. Пока кто-нибудь тебя самого в узел не завяжет. А это рано или поздно произойдёт: так уж этот мир устроен.

Кушка долго молчал, я даже испугался, что он сейчас станет переубеждать меня нормальными армейскими методами. Наконец он сказал: Значит так тому и быть. На этом разговор окончился.

Не знаю как сложилась его судьба, но у меня именно после армии возникла стойкая аллергия к любой ситуации соревнования (возможно потому, что я впервые увидел своими глазами какие крайности могут сопутствовать этой ситуации), и даже послав недавно свой текст на литературный конкурс, вдруг поймал себя на мысли, что в этом есть нечто отвратительное.

Наверное, лишь то, что я не способен всерьёз относиться к результатам любого соревнования или конкурса, в котором участвую, делает моё участие возможным и лишает событие мерзкого привкуса победы/поражения.

Иногда, впрочем, я чувствую - словно бы издалека - этот запах.

Нужно учиться дышать глубже и реже.

"Самый поэтичный поэт", "самый дремучий леший", "самая зубастая акула пера" - всё это происки сперматозоида. Того самого, который братьев-сестёр позади оставил - на верную смерть, между прочим, и вечное прозябание, а сам - в дамки вышел - чтобы положить начало ВСЕМУ.

Когда ты был вот такуууусеньким, тебе устроили гонку с препятствиями, по сильно пересечённой местности, и вот с этих самых пор всё никак не позабудешь тот кайф, тот восторг: прийти к финишу первым - с факелом Любви Вечной наперевес. Но, возможно, искусство нам - именно для того, чтобы избыть в себе этого зверя, бегущего наперегонки.

Искать первых в искусстве - всё равно что сказать: зачем нам всё дерево? - нам макушку подавай! Имея в виду, что макушка - и есть квинтессенция дерева, эталон деревянности и пример для подражания ветвям и корням. Макушку, конечно, видно издалека, но дерево предъявляет себя как дерево, а не что-то иное - лишь всё целиком, когда и ствол, и каждый листик, и даже то, что внутри - древесный сок и мякоть, всё - на месте.

Рейтинги, конкурсы и премии создают вокруг искусства зону, где искусство кончается, и начинается что-то другое. Слишком человеческое, как говорил брат-Заратустра. Что-то первобытное, из учебника истории для младших классов средней школы.
ja

Несказуемое и невозможное в практике

Четверть своей жизни я посвятил преподаванию искусства, у которого нет имени.

Отвечая на вопрос о роде занятий, я даю разные ответы разным людям: в зависимости от того, кто именно спрашивает. Таксистам говорю, что преподаю «боевые искусства», секретаршам и продавщицам - «китайскую йогу», хиппанам и музыкантам - «медитацию», для учителей медитации я - преподаватель цигун и тайцзи, для гостей из других школ - представитель редкой школы Сюань-Сюэ (玄學)...

Когда бухгалтер регистрировал род моих занятий, он долго искал что-нибудь подходящее в реестре израильских профессий, и в конце концов сказал:

- Ну надо ж было такое придумать! Ты действительно собираешься преподавать вот это вот… тай… сяй… ?..

- Ага.
- И ты веришь, что люди придут учиться какой-то китайской фигне, название которой даже выговорить невозможно?..

С тех пор прошло 13 лет. Я преподаю китайскую фигню с непроизносимым названием, и очень рад тому, как всё обернулось.

При этом вынужден признать, что род моих занятий как был, так и остаётся совершенно неизвестным широкой публике. То есть, разумеется, у публики имеются на этот счёт ряд предположений… никакого отношения к действительности не имеющих.

Люди, которые приходят заниматься тайцзицюань (в просторечьи – «тайчи»), на первом же занятии обычно признают, что ожидали чего-то другого. Совсем другого…

Я их не виню…

Представьте на мгновение, что вы каким-то чудом перенеслись в Намибию и оказались гостями племени, оторванного от цивилизации, не имеющего представления о письменности. У вас имеется задание: научить туземцев писать и читать. И тут вы сталкиваетесь с насущной проблемой, которая на первый взгляд кажется непреодолимой: вы не знаете как объяснить туземцам чему именно вы собираетесь их учить, а главное – зачем им это нужно.

Как вы поступите?

Расскажете им о Диккенсе и Достоевском?

Покажете цветное кино о проекте Гуттенберга?

Приметесь переводить на местный язык Махабхарату?

Проблему человека, оказавшегося в таких условиях можно свести к предложению: «СОКРОВЕННЫЙ СМЫСЛ КУЛЬТУРЫ ВЫРАЗИМ ТОЛЬКО И ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО НА ЯЗЫКЕ САМОЙ КУЛЬТУРЫ».

Довольно скоро вы убедитесь в том, что драматический рассказ о подвигах Шекспира и Кафки туземцев не взволнует. Цветное кино им, скорее всего, понравится, но грамоте учиться не заставит.

Намыкавшись, вы скоро поймёте, что есть лишь один путь: нужно разъяснить вещи, доселе неизвестные, – на языке известного и познаваемого – пусть даже это «известное» с вашей точки зрения не имеет отношения к «реальному».
Скажем, если у этого племени имеются представления о духах и шаманах, вам придётся сказать, что письменная культура – разновидность сильной магии, тогда кому-то из туземцев станет любопытно – что именно кроется за этими словами.

Понимаете, о чём я?

Всё, что вы способны помыслить, представить, вообразить, когда думаете о том, чем мы на наших занятиях занимаемся, не имеет отношения к реальности.

Даже теперь, когда мир настолько прозрачен, что – кажется – все кому не лень могут изучить всё, что угодно, руководствуясь видео-роликами из Youtube, вы не узнаете об этом ничего – пока не сядете за парту и не составите из непривычных, незнакомых символов – палочек и кружочков - первое в своей жизни слово.

Пусть этим словом будет ваше имя.

https://www.telaviv-taiji.com/blog/unspeakable
ja

~

В самом ли деле Апдайк произнёс слова: «Тому, кого не заинтересовала «Война и мир», я бы посоветовал подготовиться к жизни, полной невежества и чёрной работы»?

И если да, не являются ли высказывания такого рода - явным передёргиванием или своего рода интеллектуальным фашизмом: не интересует «Война и мир»? Лопату в руки!

Выглядит ли эта фраза категорично?

Безусловно.

Можно ли «Войну и мир» в том или ином случае заменить на «Гордость и предубеждение» или «Шум и ярость»?

Можно.

Найдут ли наши современники безжалостность и высокомерие в этой фразе?

Определённо.

Прав ли Апдайк?

Я спрашиваю: прав ли Апдайк не в фактическом отношении (можно заменить одну книгу другой, одно искусство на другое, можно даже безболезненно вычеркнуть «невежество и чёрную работу», хотя бы потому, что сегодня уже непонятно что есть «невежество» и что есть «чёрная работа»), но: прав ли он по существу?
ja

~

Подорога о позднем Тёрнере: "Включение в живописное полотно дыхательного регистра: видеть дыханием".

Нечто подобное можно сказать и о Хокусае, о Леонардо, о Ван Гоге, о некоторых работах Хиросигэ.

С даосской точки зрения "видеть дыханием" - дело житейское: означает это - наблюдать жизнь с точки зрения самой жизни, изнутри её собственного движения.

ja

~

Е. (вдруг!) в пылу полемики проронил: Дейч, тебя бы да в прорабы!

А разговор шёл о св. Августине и его толковании различия "судьбы" и "фортуны".

Нас обоих настолько пришибла бытовая какая-то неуместность, нелепость, смехотворность этой фразы применительно к идеям Великого Пресвитера, что спор немедленно увял. Показалось даже, что лик св. Августина на репродукции принял несколько скептическое выражение, и я спросил Е. видит ли он то же, что и я.

Конечно, - сказал Е., - известный эффект Сидорова-Больцмана: расскажи в музее громко и с выражением неприличный анекдот про Чапаева, и все до единого портреты на стенах с негодованием от тебя отвернутся.
ja

Свирепый праведник: искусство совмещения планов

...сновидения — вовсе не те смутные утренние воспоминания, которые по пробуждению выцветают, съеживаются и на следующий день окончательно стираются из памяти. Сновидения — это цветы ума. То, что представляется нам привычным, а потому — несущественным, на деле являет тайну, чей смысл ускользает от толкования мудрейших. Неудивительно, что даже Рамбам не придавал значения снам и смеялся над теми, кто искал ответы путем распознавания явленных знаков. Ему было невдомек, что каждый бутон сновидения скрывает соответствующую букву «Книги Явлений».

Корни цветов ума уходят глубоко — туда, где тьма настолько темна, что Свет Вышний кажется тенью. Там ожидают своего часа семена сновидений, и каждое вызревает и раскрывается в свой черед, чтобы явить в мир свою собственную букву, которая — скорее звук, чем знак. Спящий же становится чем-то вроде музыкального инструмента — трубы или скрипки. И в той же степени, в какой скрипка или труба не помнят вчерашней музыки, люди не помнят своих снов.

Цветы сновидений распускаются быстро — в считаные минуты или мгновения, но увядают долго. Иногда сон, приснившийся деду, продолжает сниться внукам и внукам его внуков. Порой старый сон болит как незатянувшаяся рана, порой — греет, как воспоминание о мгновении счастья, пережитом в далеком детстве.

Человек, лишенный сна, начинает грезить наяву, а те, кто лишен и этого, сами уподобляются сновидению и скоро становятся прозрачными, а потом окончательно исчезают из виду. Ибо сказано: «...желая наказать человека, отказывает ему от сна»...


Четвёртая серия рапид-романа "Свирепый праведник".