Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

ja

~

Порой он с таким искренним отвращением говорит о поэзии, что человеку стороннему, далёкому от его быта и обстоятельств, легко принять эти слова за чистую монету.

Кажется, будь у него выбор, он не только позабыл бы всё, что знает наизусть (Е. способен говорить стихами, думать стихами, плакать и смеяться стихами), но и вымел бы - поганой метлой! - само слово «поэзия» из современного лексикона.

Правда в том, что эти приступы ненависти обращены к самой жизни Е., поэзия виновата лишь в том, что вымела - поганой метлой! - всё остальное.

Писать взахлёб, раскачиваясь и приплясывая, как молящийся еврей – пришёптывая и всплёскивая руками, порой хохоча в голос, порой проговаривая, досказывая вслух написанное – всего дважды в жизни я видел его таким, и всякий раз это сопровождалось ощущением крайней неловкости, я был готов провалиться от стыда - будто не вовремя приоткрыл дверь в спальню родителей.

Язык не поворачивается назвать это «сочинением стихов», скорее тут какая-то разновидность одержимости. Когда шаман падает и катается по полу, тело его изнемогает от напряжения, разум помрачён: невнятные выкрики, бормотание, всхлипы и рычание – всё это наводит на мысль о тяжёлой форме безумия, но вот – сеанс окончен, перед нами – бесконечно уставший, сияющий, счастливый человек.

Хворост прогорел.

Пламя погасло.
ja

Е. о вездесущем городском шуме

Слышишь, Дейч, эти голоса, шорохи, гул, визг, звон, стрёкот и скрежет? Однажды городской звук станет живым памятником – нам, сегодняшним, и они, завтрашние, будут смаковать его - как старое вино – как поэзию трубадуров – как песни Элвиса Пресли - как фильмы Мельеса и Мурнау. Зная о том, что каждый шорох запечатлён, каждый вздох увековечен, мы должны научиться звучать соответственно!
ja

Земля Ульро

Читаю исповедь Милоша, которую впервые перевели на русский язык в этом году, и не могу отделаться от мысли: вот, на моих глазах умнейший и тончайший человек исполняет "танец Минотавра" - пляшет с цинковым ведром на голове, жалуясь на духоту и неприятное эхо-послезвучие.

Книга нелепая, безумная и невероятно увлекательная.

ja

~

Лэй Дэмин из провинции Шэнси был большим любителем старинной поэзии. То и дело он подумывал о том, чтобы составить свою книгу стихов, но слишком хорошо разбирался в предмете, чтобы действовать поспешно и опрометчиво. Словесная работа приводила его в уныние: рядом с заслуженными словами древности его собственные слова казались неубедительными и никчемными.

Десятилетиями Лэй Дэмин откладывал составление книги, а когда заинтересованные друзья задавали вопросы, отнекивался, ссылаясь на занятость.

Наконец, он состарился и потерял всякую надежду на благополучное завершение трудов.

Однажды ему явилась Лунная Небожительница Чанъэ, она влетела в ночное окно и села у изголовья постели:

- Лэй Дэмин! Лэй Дэмин! Встань и пиши!

- До рассвета далеко, я ещё полежу, - проворчал старик, – слова мои ничего не стоят, так что незачем и вставать.

- Я принесла тебе новые слова! – ответила Чанъэ, - невиданные, неслыханные, неведомые в Поднебесной, сладкие как Лунный Персик, ёмкие как пороховая пыль, эти слова в великом множестве произрастают в садах Луны, но никому из здешних неведомы.

- Разве можно писать такими словами? – спросил Лэй Дэмин, - даже если я разберу их, нужно выучиться лунному слогу, даже если выучусь, никто из людей не поймёт ни слова…

- Ах, бедный мой Лэй Дэмин! Столько лет ты посвятил изучению поэтического вещества, но так и не понял, что все до единого стихи написаны лунными словами. Никто из смертных не понимает этих слов. Вы можете лишь наслаждаться ими, ибо их суть – чистое наслаждение, но вкусить их истины способны лишь небожители. Ни один из поэтов Поднебесной не писал для людей, на языке людей, рассчитывая на скудные способности людей, все они писали для нас. Так что встань и пиши, Лэй Дэмин! Таков твой путь, таков твой удел, пришло твоё время.

С этих самых пор каждую ночь во сне Лэй Дэмин изучал лунные слова, которые разительно отличались от обыкновенных: не были они предназначены для разговора или обмена мнениями, для распри или любви, для счёта или распоряжений по дому.

Слова эти годились лишь для стихосложения.

Минули годы. Книга была готова.

Её ждали так долго, что она стала легендой раньше, чем была издана. Из всех концов Поднебесной съехались ценители поэзии, и Лэй Дэмин читал им.

Никто из присутствующих не знал лунного языка, тем не менее, внимали они в молчании.

Когда чтение закончилось, Лэй Дэмин медленно поднял голову, ожидая порицания и упрёков.

К его изумлению, собравшиеся на все лады принялись расхваливать книгу, сравнивать его труд с поэтическими подвигами древности, и тогда Лэй Дэмин заплакал.

Только теперь – глядя на счастливые лица людей - он понял, как обманывался прежде, превознося стихи, наслаждаясь ими, но не зная их языка – настолько инакового, чужого, что люди способны обучиться ему лишь во сне.

ja

~

Ходили с Е. в книжный магазин.

Е. брюзжал.

Гузель Яхину он назвал «Мамзель Бякиной», и прибавил, что она пишет так, будто некий злонамеренный некромант решил гальванизировать опухший труп соцреализма середины XX века.

Книгу Галины Юзефович о бестселлерах Е. назвал «оскорбительной в своей наивности», прибавив, что массовый читатель имеет дело с теми литературными критиками, коих заслуживает.

Всё это я покорно сносил, поскольку имел самое общее представление об упомянутых предметах, и - несмотря на явный перебор по части междометий - воспринимал ядовитый понос Е. как естественное для него состояние, но когда он прошёлся по моей любимой серии «История частной жизни», назвав её «унылым чтением для потомственных очкариков», я взвился.

- Почему бы тебе не написать что-нибудь такое, о чём ты сам впоследствии сможешь сказать: вот, наконец, в магазинах появилось нечто стоящее?..

- Если бы я мог написать нечто стоящее, - без колебаний ответил мне Е., - думаешь, было бы мне дело до чужой – пусть и самой ничтожной - стряпни?
ja

тихие книги

Тихие книги пишутся не от нехватки, а от избытка, поэтому они не нуждаются в завоеваниях.

Они не возглавляют списки бестселлеров, а если вдруг, вопреки всем и всяческим ожиданиям, оказываются в этих списках, то - по несчастливой случайности.

Они разворачивают повествование неспешно, живут по своим законам, ведомы собственным ритмом.

К ним не имеют отношения законы рынка, их редко номинируют на соискание премий – даже тех специальных премий, которые предназначены для поддержания «интеллектуальной» литературы.

Они написаны ради процесса, а не ради результата: это означает, что книги эти чаще всего вызывают скуку, недоумение и раздражение у тех, для кого чтение – вечное возвращение к «привычному» в тексте, фактически - к тому же самому тексту под новой обложкой.

Тихие книги не стараются быть «новаторскими», «актуальными» или «современными».

Они вообще не стараются быть «какими-то», они просто есть - как трава, облако или мышь.

Они всегда анонимны - даже когда на обложке присутствует имя автора.

Тихие книги случаются редко.

И – тем не менее – последние годы я не могу читать ничего другого.

Не потому, что зазнался, не потому, что поумнел (или - наоборот - окончательно сошёл с катушек), не потому, что я так решил или кто-то решил за меня, а потому, что «больше не могу» (как Машенька из известного анекдота: «...что ж ты водки не пьёшь, с матросами не гуляешь и не ругаешься матом, Машенька?»).

ja

Е. о продавцах на рынке:

Е. о продавцах на рынке: …вот кем я всегда хотел стать, Дейч! Никаких забот, всё крутится вокруг понятных, весомых вещей… (Я: вот так просто?!) …вот так просто! Выходишь утром на рынок, сам себе царь: разложил яблочки, помидорчики, укроп… и вся жизнь – тут, на прилавке, в этих помидорчиках, ничего сложнее укропа… красота! Никакой современной поэзии, никакого, блядь, высокого дискурса. (Я: «низкий» лучше?) Да, ёб твою мать! Вопросы соотношения цены и качества разрешимы! С конкурентами можно договориться… а ты поди договорись с писателями… с издателями… Попробуй понять чем ты вообще, сссука, занимаешься… и как об этом рассказать остальным, когда тебя спрашивают: чем, брат, на жизнь зарабатываешь?.. то ли дело: я тут картошечкой приторговываю, лучком, у меня самый свежий укроп! И эта… как бишь её… смешная такая ботва… (Я: ?..) ...вся из себя разлапистая и усатая... (Я: ???...) ...которую ты, Дейч, жрёшь как не в себя... (Я: брокколи?) Именно! Брокколи!
ja

~

В самом ли деле Апдайк произнёс слова: «Тому, кого не заинтересовала «Война и мир», я бы посоветовал подготовиться к жизни, полной невежества и чёрной работы»?

И если да, не являются ли высказывания такого рода - явным передёргиванием или своего рода интеллектуальным фашизмом: не интересует «Война и мир»? Лопату в руки!

Выглядит ли эта фраза категорично?

Безусловно.

Можно ли «Войну и мир» в том или ином случае заменить на «Гордость и предубеждение» или «Шум и ярость»?

Можно.

Найдут ли наши современники безжалостность и высокомерие в этой фразе?

Определённо.

Прав ли Апдайк?

Я спрашиваю: прав ли Апдайк не в фактическом отношении (можно заменить одну книгу другой, одно искусство на другое, можно даже безболезненно вычеркнуть «невежество и чёрную работу», хотя бы потому, что сегодня уже непонятно что есть «невежество» и что есть «чёрная работа»), но: прав ли он по существу?
ja

Прелюдия

У одного сказочника были железные нервы.

И кости у него тоже были железными.

А сердце было стальное.

А кровеносные сосуды – волоконно-оптическими.

И не кровь по ним текла, а террабайты информации.

Мышцы у него были титановыми, а кожа – из специального мягкого сплава, неизвестного нашей науке и потому - безымянного.

Разумеется, сказочник этот жил не здесь, а в далёкой-далёкой галактике.

Хотя назвать это жизнью – язык не поворачивается.

Сама посуди: всё у него было искуственным, кроме лица. Ну, то есть, мы не знаем что там было под кожей, но лицо у нашего сказочника было похоже на человеческое (это - если не присматриваться).

А – самое главное – глаза были живыми, совсем не такими, как глаза его соплеменников. У них-то глаза были молибденовыми. Ну, может, не молибденовыми, а какими-нибудь фиберглассовыми или терракотовыми. Или алмазными.

А у него были – настоящие живые глаза, потому что так ему захотелось. У них там, в далёкой-далёкой галактике каждый может выбрать каким ему быть. Хочешь ковш экскаваторный вместо руки – пожалуйста. Хочешь струны скрипичные вместо жил – на тебе струны, звучи.

Ну и, конечно, все на нашего сказочника с опаской косились: как-то не по моде он был скроен.
И сказки у него тоже были немодными.

Наверное, такие сказки жители далёкой-далёкой галактики рассказывали друг другу ещё в те незапамятные времена, когда у них выбора особого не было. То были сказки о существах, давным-давно вымерших: о людях из плоти и крови, о говорящих телефонных столбах, о странных насекомых, тоже говорящих, о предметах домашнего обихода (говорящих, разумеется), о растениях, какие уже давно нигде не растут, об ископаемых животных, таких как слоны или киты, и о многом другом, настолько непонятном и несвоевременном, что читать эти сказки было практически некому.

И тогда сказочник решил свои сказки выбросить и заняться каким-нибудь полезным, стоящим делом. Но на всякий случай он их не в мусорное ведро выбросил, а прямо в открытый космос. Авось всё же пригодятся какому-нибудь...

Ну и я их совершенно случайно подобрал...

Где подобрал?

Ну, ясно, что не в открытом космосе... шёл по улице... возвращался с работы. Смотрю – лежат...

Ладно, вру. Ну вру я, не было никакого сказочника... никакой галактики...

Ничего не было.

И нас с тобой тоже никогда не было...

Земля по-прежнему безвидна и пуста, и только ветер тихонько пересыпает песок и шуршит старыми газетами.

Слышишь?

Шшшшшш...

Слышишь?