Category: напитки

Category was added automatically. Read all entries about "напитки".

ja

Е. о вездесущем городском шуме

Слышишь, Дейч, эти голоса, шорохи, гул, визг, звон, стрёкот и скрежет? Однажды городской звук станет живым памятником – нам, сегодняшним, и они, завтрашние, будут смаковать его - как старое вино – как поэзию трубадуров – как песни Элвиса Пресли - как фильмы Мельеса и Мурнау. Зная о том, что каждый шорох запечатлён, каждый вздох увековечен, мы должны научиться звучать соответственно!
ja

~

Бродили с Е. по тель-авивской набережной, наткнулись на старичка, который сидел у воды с бутылкой пива в одной руке и «Opus Pistorum» Генри Миллера в другой. В зубах старичок держал курительную трубку - затейливую, резную, дымящуюся. Ясно было, что старичок - из тель-авивских старожилов, тех самых «мекомим» («местных»), о которых недавно знакомый телевизионщик сказал, что их субкультура не переводима ни на один язык мира.

Двумя километрами (и тремя пабами) ранее Е. - как с ним частенько бывает - посеял зажигалку, и теперь искал у кого спросить огоньку, а поскольку друг мой на иврите не говорит совсем, а по-английски говорит так, что лучше бы ему молчать, в переговоры с престарелым любителем Миллера пришлось вступить мне.

Старичок достал из кармана коробок спичек и протянул его Е.

На пляже было ветрено. Спичек было мало.

Старичок внимательно наблюдал за тем, как Е. - так и эдак, снова и снова - пытается заслонить огонёк от ветра, чтобы раскурить сигарету, и когда в коробке осталось две или три спички, шепнул мне: «Знаешь чего не хватает твоему другу?»

«Чего?»

«Уверенности в завтрашнем дне. Он боится, что завтра утром не взойдёт солнце».

Сказав это, старичок знаком показал моему другу, что коробок пора возвращать. К тому времени осталась одна – последняя – спичка.
Старичок поманил Е. пальцем, чиркнул, даже не пытаясь прикрыть огонёк от ветра.

Е. прикурил.

Поблагодарив старичка, мы двинулись дальше. В какой-то момент Е. спросил: «О чём вы трепались со старым чертякой?»
«О восходе солнца» - ответил я, ничуть не погрешив против истины.
ja

~

Снилась разумная мышь-попутчик ("и мой сурок со мною"). Рейс откладывался, и мы коротали время, задирая проходящих мимо летчиков и пассажиров, заставляя стюардесс визжать и запрыгивать на кресла в зале ожидания. Наконец, на творимое нами безобразие обратил внимание Старший Администратор, и во избежание дальнейших происшествий отправил нас на своём личном лайнере - в Квебек.

В самолёте мышь вела себя беспокойно, то и дело требуя коньяку (который приходилось выпивать мне, поскольку разумные мыши коньяку не пьют), но когда мы спустились по трапу, присмирела и попросилась на ручки.

Квебек оказался Тель-Авивом. Никто никуда не летал. Или летал кругами. Старший Администратор нас обманул.

Оценив масштаб мистификации, мы решили больше не путешествовать, а - пойти на тель-авивский пляж, туда, где по утрам собираются жонглеры и акробаты.
ja

Е. о женщинах

...не умеешь ты, Дейч, с женщинами... вот и я тоже не умею. Но мы с тобой по-разному не умеем. Ты на одной женился и всё. И нет тебя. А я жениться не хочу, и не жениться тоже не хочу. И - плаваю. И тону. Что ни женщина - я тону. И вот, в утонувшем уже состоянии, сижу перед тобой и причитаю, после двух рюмок всего... А из меня - хлещет - как из утопленника. Вот скажи мне, Дейч... как с ними, с женщинами? На каком языке, а главное - зачем? Может, ну их?.. (Я: определённо, ну их!) Но ведь они зачем-то есть? (Я: пока видишь в них средство восполнения нехватки, будешь тонуть!) Вот и я думаю: ну её, нехватку... можно ведь просто смотреть... издалека... любоваться. Или нет? Не говори, я знаю, у тебя другое, ты другой... но ведь они красивые, правда, Дейч? (Я: ещё какие!) И как же с ними можно... издалека?.. их же хочется потрогать, погладить... тьфу на тебя... Вечно меня с толку сбиваешь! (Я: кто? я?!) А кто? Пушкин? С женщинами обязательно нужно, а не как ты... по-монашески. Хотя... ты хотя бы не тонешь? Или тонешь? (Я: мммммм... да вроде нет...) Вот поэтому... я тут с тобой, и коньяка почти полная бутылка. И ведь какой ты гад, что не пьёшь со мной. И с женщинами... не тонешь. За тебя, дорогой... лехаим...
ja

снилось

что все друзья, включая школьных и (кажется) детсадовских собрались вместе, чтобы отметить мой день рождения. Я вхожу в комнату, и меня встречают бенгальскими огнями, криками "ура!", проникновенно поют Happy Birthday, шампанское - рекой, какие-то нарядные девушки на шпильках, почему-то - оленьи рога над камином, кабинетный рояль, чудом поместившийся тут же, в моей спальне... окна озаряются, звучит гром, и я понимаю, что снаружи, на улице - салют.

В мою честь.

И всё это меня сильно смущает.

Я точно знаю, что всё это - незаслуженно. Что меня с кем-то перепутали.

Стараюсь бочком-бочком протиснуться к выходу, но не тут-то было: меня всё время останавливают, со мной чокаются, меня целуют и обнимают, и от этого всего просто голова кругом и как-то необыкновенно тоскливо.

Наконец, мне удаётся выбраться из комнаты в коридор.

Никого.

В конце коридора - приоткрытая дверь, и за дверью, там, откуда просачивается тоненький лучик света - я точно знаю - кто-то ждёт меня, и только это имеет смысл.

Я вхожу, и - немедленно просыпаюсь.
ja

Нос

Евреев хоронят не в гробу, а в тряпице: пакуют, перевязывают крест-накрест как бандероль, и - отправляют по назначению.

Еврейский труп не похож на человека.

Его не реставрируют. Никакой косметики.

Никаких иллюзий: в лоб не целуют, по имени не называют, ясно ведь: здесь одна скорлупа (клиппа). Кожура. Самого человека - давным-давно след простыл, где он теперь – неизвестно, да и не нашего ума это дело.

Что до скорлупы: её не жаль и в землю.

На похоронах ко мне подошёл старичок - маленький, сухонький, чуть сгорбленный. Улыбчивый. Сперва я принял эту улыбку на свой счёт, но скоро выяснилось, что это – просто гримаса, которая приросла к лицу, хорошо прижилась и стала частью натуры. Такое случается: улыбка-призрак. Живёт человек, улыбаясь в пустоту, даже не зная, что улыбается. Может, и знал когда-то, но давным-давно позабыл.

Григорий Исаевич, - сказал старичок.

Григорий Исаевич умер, - ответил я, взглядом указав на похоронную тележку.

Он постоял, глядя на спелёнутое, завязанное узлом тело моего дедушки, улыбаясь и кивая покойному - ласково и печально, затем снова повернулся ко мне: Григорий Исаевич был исключительным человеком!

Я знаю, - сухо ответил я.

Вы ничего не знаете, - сообщил улыбчивый старичок, - вы слишком молоды, чтобы знать. Возможно, вы – подозреваете. Возможно, у вас имеются кое-какие догадки. Но кому они интересны – ваши догадки?

Я посмотрел налево. Потом направо. Никто не обращал на нас ни малейшего внимания. Все делали вид, что слушают раввина. Раввин пел.

Старичок смотрел на меня, продолжая улыбаться. Теперь его улыбка напоминала оскал хищной рыбины, приготовившейся к атаке.

Вы думаете, знание это – где-то здесь... - неожиданно он наклонился вперёд, и довольно крепко стукнул маленьким кулачком меня прямо в лоб. Я слегка растерялся, попытался отмахнуться, но не тут-то было: он ловко увернулся и снова постучал (было чертовски больно!) – по затылку.

Сокрушительная пустота! – заявил он с торжествующим видом. – Звон – и ничего больше! Ваш дедушка знал об этом. А вы – понятия не имеете.

Сказать, что я опешил - не сказать ничего... Подобное состояние я испытал однажды по-малолетству, застав в учительской преподавателя математики – пожилого сухопарого очкарика, которого все мы немного побаивались, с молоденькой, только что из университета, преподавательницей истории. Они держались за руки и плакали.

Если бы они целовались или занимались любовью, это смутило бы меня меньше. Помню, я выскочил как ошпаренный, а на следующий день избегал смотреть им в глаза.

Вот и теперь – уж не знаю почему – мне было трудно смотреть в глаза человеку, которого, по логике вещей, я преспокойно мог удалить с поля. Послать подальше. На крайний случай: извиниться, сослаться на обстоятельства...

Мне больно!

Вот и хорошо, что больно, - кивнул старичок: очень хорошо! Потому что пока вам не станет по-настоящему больно, вы и с места не сдвинетесь. Я с удовольствием сделаю вам больно... (на всякий случай я отодвинулся) очень больно... и ещё больнее...

Тут он принялся цитировать "Песнь о буревестнике": пусть сильнее грянет буря, глупый пингвин, чёрной молнии подобный, и тому подобное. Я по инерции продолжал слушать, вытаращив глаза и совершенно потеряв всякое представление о том где нахожусь и что, чёрт возьми, происходит, но тут, по счастью, меня отвлекли: нам с отцом предстояло уложить покойника на носилки и отнести его к месту захоронения.

Когда свёрток опускали в могилу, я впервые почувствовал - животом – насколько, до какой степени пластика мёртвого тела отличается от живого. Только увидав это воочию, понимаешь почему люди боятся смерти. Не самой смерти даже, а – малого, почти неуловимого изменения, которое смерть производит с человеческим телом.

Покойник выглядит почти как человек.

И в этом почти присутствует полная мера нашего страха: здесь всё, чего мы боимся, хоть на первый взгляд может показаться, что боимся мы разных, порой совершенно не схожих между собою вещей.

На поминки остались только близкие родственники и друзья. К своему удивлению, я столкнулся нос к носу с давешним старичком: без лишних церемоний он уселся по правую руку, и принялся ухаживать за мной: то салатик положит, то водочки нальёт.

Выпили за покойного: один и другой раз.

Принялись рассказывать смешные истории, героические, трогательные, нелепые. Мама всплакнула. Я вспомнил о том, как дедушка с бабушкой меня разыграли, и я напугался до чёртиков.

Все смеялись.

Мама рассказала как дедушка встретил бабушку: на поле сражения ему оторвало нос, он завернул его в тряпицу и побежал в медсанбат, где бабушка заведовала хирургическим отделением. И бабушка ему нос пришила, да так ловко, что остался лишь тоненький, почти невидимый шрам.

Так они познакомились.

А после поженились – прямо в окопах.

Историю эту мы хорошо знали: она была из разряда семейных легенд, которые десятилетиями пересказывают на все лады - по поводу и без повода, они никогда не надоедают и в конце концов становятся чем-то вроде старой заслуженной мебели: обшарпанный диван, скрипучие стулья, пошатывающийся стол – вся эта рухлядь давным-давно приелась, но выбросить жалко, а самое главное – непонятно останется ли дом по-прежнему нашим домом, если убрать это с глаз долой?

На сей раз, впрочем, история про оторванный нос претерпела существенные изменения, и всё - благодаря моему улыбчивому соседу. Дождавшись окончания, он хмыкнул, покачал головой и пробормотал - тихонько, как бы про себя: ерунда собачья...

Что значит ерунда собачья? – удивилась мама.

То и значит: чепуха. Чушь!

Не пойму, - взволновалась мама, - вы хотите сказать, я это выдумала?

Я хочу сказать, что вам известно далеко не всё. Нос Григорию Исаевичу и в самом деле оторвало – осколком снаряда. Евгения Мироновна его пришила на место, тут тоже всё верно. Но поженились они гораздо позже, а познакомились – гораздо раньше. Но самое главное – в вашей истории не хватает множества существенных деталей.

Вам-то откуда знать? – спросил я, раздражённый непрошенным вмешательством.

Да ведь я был там, и всё видел своими глазами!

Стало быть, вы – его сослуживец?

Я – его ординарец.

Тут все принялись перемигиваться и переглядываться: дедушкин ординарец был популярной фигурой - из тех харизматичных персонажей второго плана, друзей и слуг, кто репликой интригу подтолкнёт, подаст совет, повсюду тут как тут: Лепорелло, Швейк и Горацио в одном флаконе... Обыкновенно дедушкина байка начиналась с того, что ординарец - плутоватый, но отзывчивый и по-своему честный - напивался в стельку, бил особиста по морде, проваливался в сортир, приносил важное известие, насиловал благодарную немку, терял штаны, бегал за самогоном, выпускал всю обойму в немецкого офицера с пяти шагов, и – непременно промахивался.

Особенно популярна была история о чудесном спасении ординарца от трибунала: Сашку собирались расстрелять за кражу ящика бесценного трофейного коньяка, предназначенного для отправки в Москву, но дедушка повернул дело так, что из злоумышленника Сашка превратился в невменяемого дуралея, который действовал не из корыстных соображений, а по глупости, и только потому – заслуживал прощения.

Главным аргументом защиты стал и в самом деле вопиющий факт: коньяк столетней выдержки Сашка закусывал солёным огурцом.

Всё это враки, - улыбнулся старичок, - закусывали мы, конечно, трофейным шоколадом. Немцы хороший шоколад делали. А коньяк был исключительным, французским, столетней выдержки, за такой и под трибунал – не жалко! Огурец Батя придумал уже на заседании трибунала. А я не стал возражать...

Ваш дедушка был великий выдумщик, этого у него не отнимешь.

Когда полк попал в окружение, Батя выводил его с пистолетом в руке, не прячась за нашими спинами, а – впереди, как и полагается командиру. За что и получил звёздочку "героя". Правда, в наградной не записано, что в правой руке он держал пистолет, а в левой – собственный нос, завёрнутый в носовой платок.

Платок этот принадлежал мне, трофейный... К тому времени всё у нас было трофейное: от любовниц до подштанников...

В тот день нам не удалось наладить связь, мы не знали, что немцы передислоцировались, и полк полностью окружён. Узнали только тогда, когда в окопах начали рваться снаряды. И летели они оттуда, где по нашим соображениям должны были находиться свои... Батя не растерялся и приказал выдвигаться. Вот тогда-то ему и оторвало – не весь нос, конечно, а только кончик.

Это был последний снаряд: обстрел сразу же прекратился. Наступила тишина. Батя закрыл лицо руками и сказал: Сашка, ёб твою мать, мне нос оторвало! Он где-то здесь, ищи...

Быстро темнело, но мы, как ни странно, довольно быстро его отыскали. Отряхнули, уложили в платок, завязали... Без носа Григорий Исаевич выглядел... своебразно... Но почему-то меня это не смутило тогда, а – наоборот, как бы привело мысли в порядок. Будто так и должно было случиться... Положение было безвыходное, все это понимали... Но когда мы увидали Батю... кровь заливала его лицо, оно казалось безумным, яростным, сумасшедшим, зато глаза были - светлыми и совершенно ясными, будто он точно знал что делать... все разом притихли: никакой паники, действовали слаженно - как на учениях или на параде.

Команды отдавались шёпотом.

Никто не верил, что мы выйдем оттуда живыми. Шансов не было. В полной темноте, по пересечённой местности мы шли гуськом, глядя друг другу в затылок. Со всех сторон звучала немецкая речь. Мы были не просто в окружении, но - посреди вражеской территории, практически в расположении немецкой дивизии. Вопреки логике мы двигались навстречу врагу. Полк в полном составе прошагал прямиком в немецкий тыл.

Батя шёл впереди, следом за ним - я. Только однажды он обернулся: Сашка, как нос пришивать будем?

Я не ответил. Мы оба понимали, что сейчас не время: стоило немцам обратить внимание на то, что у них под носом творится, и нам было бы уже не до носа...

Когда, наконец, выбрались, бабушка ваша тут же взялась за дело, и быстро его подлатала – позже она признавалась, что, мол, была уверена: ничего не выйдет – слишком долго этот кусочек плоти был отделён от тела.

А два дня спустя, по хорошей пьяни, Батя вдруг выдал: что, Сашка, думаешь, это я вас из окружения выводил?

Кто же ещё, Исаич? – к тому времени мы все на него чуть не молились. Только и разговоров было о том как Батя нас вывел.

Ничего ты не понимаешь, - сказал полковник, - вот если бы мне нос тогда не оторвало, хрена лысого ты бы теперь самогон попивал...

Уже после войны я слышал немало подобных историй, но никогда не верил. Помню одного деятеля, который полагал, что жизнью своей обязан любовной записке, которую носил всю войну в портсигаре: люди склонны приписывать удачу или интуицию амулетам, каким-то предметам – из суеверия или по глупости. Но тогда, после всего пережитого, поверил – сразу и безоговорочно.

Когда мы выходили из окружения, Батя ни о чём не думал и не смотрел по сторонам, он лишь поворачивал туда, куда вёл его нос. Ваш дедушка чувствовал на расстоянии комочек плоти, завязанный в платок – так, будто это был компас, указывающий верное направление.

Будто оторванный нос стал дополнительным органом – сродни зрению или слуху.

Органом чистого, незамутнённого знания.

В эти мгновения Батя точно знал что нужно делать, но если бы он на мгновение усомнился или задумался, мы бы не выжили...

Так-то вот...

Старичок замолчал. Гости выпили по последней и стали расходиться.

Было довольно поздно, мы вышли на двор – покурить.

Я смотрел на него, пытаясь разглядеть сквозь маску морщин лицо, принадлежавшее когда-то молоденькому ординарцу, и думал о том, что по части ошеломляющих розыгрышей моему покойному деду – пусть земля ему будет пухом - и в самом деле нет и не было равных.
ja

~

Приходил художник Х.. Демонстрировал картину, где Илия-чудотворец повергает змия. Змий в наушниках фирмы "Koss", Илия в джинсах. Что за притча! Разве ты не знаешь, Х., что в салонах уже не хотят видеть картину, из которой торчат проволочки и стёкла, а хотят видеть совсем другую картину. Какую же? - заинтересовался Х.. А вот неизвестно. Ты им нарисуй чего не видели, но видеть хотят, и будут рады. Ого, - отвечал Х., - знаешь как это называется? Целевая Аудитория. Многоступенчатый Маркетинг. Дальнобойная Арт-Стратегия. Что ж, тем лучше. Запрягай маркетинг, заряжай целевую. Действуй, телёпа. А не станешь, сошлют тебя в неудачники, и будешь ты, Х., на старости лет Малым Х. - как голландец. И корочкой хлеба стакан водки станешь закусывать. И умрёшь от цирроза. И в учебниках твоего имени не напишут. И альбомы не издадут. Так что, давай, Х., поторапливайся.

Ничего не ответил на это Х., но покачал головой укоризненно, и налил себе ещё один стакан водки.
ja

(no subject)

Лучшее время года в Тель Авиве – это когда девушки меняют кожу и выходят на улицы почти как в Европе, почти одетые. Поднимается ветер и стыдно не поглядеть по сторонам, чтобы отметить подробности живой человеческой природы. Только буддисты не выходят в эти дни из дому, но – кусают локти, догадываясь, что скоро – сезон дождей, и тогда смотреть будет не на что.

Еврей в Новый Год ест яблоко и слизывает с яблока мёд, золотистый. Оттого еврей умён, что в детстве его не пугали Дедом Морозом. Снег он смотрит по телевизору. Известно ему также, что снег - в горах. Но в горы еврей как правило нейдёт (умён, и мировая статистика этот печальный факт подтверждает в пересчёте на бюсты нобелей).

В Новый Год он пляшет на улице, хлопает фалдами и трясёт пейсами как парус антисемита. Пьёт и плачет. Удивительно: пьёт мало и безалкогольное, а плачет - как настоящий!

Умелец.
ja

ПЕРЕВОДЫ С КАТАЙСКОГО (5)

Сунь Тун учил Хо Юаньцзя Внимать Сокровенному.
Хо Юаньцзя учил Янь Цина Помнить Имена и Видеть Начала.
Янь Цин учил Мэн Су Следовать Естественному и Пестовать Жизненность.

А Мэн Су никого ничему не учил.

Спал и ел в своё удовольствие,
Пил вино и напивался допьяну,
Ложился на спину и грелся на солнышке,
Пел песни и плясал до упаду.


Дун Хайчуань сказал о нём: "Воистину, Мэн Су - Наставник Учителей! Он учит нас Избегать Лишнего!"

Бывший при этом Цзи Цикэ ответил так: "Ничего-то вы не поняли, уважаемый! Мэн Су - не Наставник. В отказе от наставничества и учительства - его наука!"

Когда этот разговор передали Мэн Су, тот засмеялся и сказал: "Оба не правы. Я вижу улитку и учу её Быть Улиткой, вижу дерево и учу его Быть Деревом. Нет никого, кто остался бы без наставления и нет никого, кто не мог бы считать себя моим учеником."
ja

Гриффит и виноградные косточки

Известие о том, что существуют безумцы, поедающие виноград с косточками не может оставить Гриффита равнодушным. «Прямо с косточками? С костями?» – недоумевает он. Можно ли позволить себе столь вопиющую бестактность в отношении живой природы? Косточка – будущая лоза, а лоза - в идеале почти полная кружка портвейна! Проглатывая косточку, ты не только наносишь вред организму, но и лишаешь потомков удовольствия. Лучше остаться бездетным. Гриффит оглядывается по сторонам с напряжённым и решительным выражением на лице, он готов на крайние меры. Сомневаться не приходится: не сегодня-завтра этот вопрос станет предметом оживлённых дискуссий в парламенте.