Category: птицы

Category was added automatically. Read all entries about "птицы".

ja

Снилось,

что глаза мои выпали из глазниц, превратились в юрких изумрудных рыб и уплыли за горизонт. Не было ничего удивительного в том, чтобы видеть без глаз, не беспокоился я и о пропаже: было ясно, что глаза рано или поздно вернутся. Море было спокойным, безветренным. Я лёг на песок; небеса были пустыми. Вскоре в глубине замаячила точка, которая быстро увеличивалась в размерах, обретая очертания птицы. Тут же песок подо мною зашевелился, что-то скользнуло по спине. Оказалось, глаза мои претерпели удивительную трансформацию: правый стал полярной совой, левый – песчаной змеёй. С этим знанием я проснулся, и пошёл зеркалу, чтобы проверить в самом ли деле глаза мои переменились. На первый взгляд всё осталось по-прежнему. С тех пор прошло шесть часов, я помню сон о глазах в мельчайших подробностях, ощущение беспрецедентной телесной новизны до сих пор не рассеялось.
ja

~

Снилось, что живу в тундре: на сотни километров вокруг – пустая снежная равнина. Ветер и волки. Олени. Я говорю только с птицами – гагами и совами, белыми куропатками и куликами, они меня понимают с полуслова. Я прошу их слетать за почтой, вынести мусор, добыть еды. Птицы доставляют мне письма, которые я не читаю, но складываю в большой сундук, который стоит под кроватью. Иногда птицы приходят постоять у моей двери или посидеть у окна. Я их не гоню. Они смотрят на меня сквозь стекло, медленно расступаются – стоит показаться на пороге дома. Птицы - мои братья. Во сне я знаю, что я тоже – птица в человечьем теле, и как только проснусь, в заснеженной тундре умрёт один из братьев – полярная сова, гага или белая куропатка.

ja

~

Снилась, что спальня моя окнами выходит на океан. Во сне ложился (туда, где наяву лежало моё – уже спящее – тело), укрывался одеялом, но не засыпал, а всё лежал и лежал смирно, слушая ритмичный гул волн.

Когда кровать принялась ощутимо покачиваться, понял, что уплываю, и скрестил ноги. Оказалось: если скрестить ноги во сне, тело немедленно принимает вертикальное положение.

Позже снилось, что я – парус (или каким-то образом замещаю парус, или привязан к мачте вместо паруса), но сон этот помнится смутно: какие-то берега, люди, наблюдающие за мною с палубы гигантского лайнера, птицы, воздух, лодки.
ja

Свирепый праведник: штаны утешителя

Однажды царица аравийская загадала Шломо, царю нашему, загадку:

— Отчего люди не летают, как птицы?

Шломо долго думал и ничего лучшего не придумал, чем спросить нас, евреев:

— Отчего вы, люди, не летаете, как птицы?

И мы, люди, ответили:

— Это потому, государь, что крылья нам подрезают еще до того, как мы узнаем, что мы — люди, что мы — евреи, что мы — твои подданные. Кабы не это, летали бы мы привольно тут и там, а ты любовался бы нами, задрав голову. Но поскольку крылья нам подрезают задолго до того, как мы узнаем о себе, рождаемся мы людьми, вырастаем евреями и смотрим на тебя, задрав головы.

Услышав это, царица Шва подивилась мудрости нашей и сказала:

— Слава царю, который внемлет речам многоумных подданных! Да будет благословен Тот, Кто посадил тебя править в твоем народе!

Следующая (легкомысленная) глава рапид-романа "Свирепый праведник".
ja

снился

гигантский древний ледокол, вмёрзший в лёд. Я живу в его тени, на льдине, в круглой пластмассовой палатке красного цвета. Время от времени доносятся удары железа о железо - я знаю, что ледокол чинят, но самих ремонтников не вижу и даже не знаю как они выглядят. Зато ко мне часто наведываются моржи, альбатросы и какие-то странные твари в скафандрах, живущие на дне океана. Я не знаю кто это, поскольку они никогда не снимают своих скафандров, но за стеклами шлемов вижу лица, ничем не напоминающие человеческие. Из всех посетителей говорить со мной могут только альбатросы - они разносят новости. Альбатросы рассказывают, что ближе к корме (ледокол так велик, что сам я никогда не дохожу до кормы во время своих прогулок) поселились белые медведи, что пробоину, наконец, залатали, что появилась радиосвязь, и если мне захочется послушать музыку, я могу подняться на борт и зайти в радиорубку. Мне не очень нравится эта идея: почему-то я избегаю встреч с членами экипажа, и сама мысль о том, что на ледоколе кто-то есть, мне неприятна.

Я прошу альбатросов не говорить со мной больше об экипаже. Они озадаченно переглядываются и вдруг говорят: тебе всё равно придётся встречаться с членами экипажа, поскольку скоро корабль починят и вам нужно будет плыть дальше.

Но я не хочу никуда плыть, и отвечаю, довольно резко: пусть плывут без меня.

Они не могут уплыть без тебя, - говорят альбатросы, - ведь ты - капитан корабля.

PS: Перечитал предыдущую запись недельной давности, и стало как-то не по себе: сюжет зимы, льда, холода - развивается, и - самое главное - в природе (наяву) зимние рудименты берут власть в свои руки, лето всё никак не начнётся. Сегодня, например, был такой туман поутру, каких летом (да и весной) в Израиле просто не бывает.
ja

У меня зазвонил телефон

Е. просиживает штаны в каком-то аэропорту, в невозможности летать винит тектоническую активность Земли. Родные недра. И... меня.

Почему люди не летают как птицы? - криком кричит в трубку, и сам себе отвечает додекафоническим шёпотом: А потому что вы, подлецы, разбудили Ктулху.

Когда это мы, подлецы, успели?- удивился я.

А на ритрите вашем тайчичуаньском, - нашёлся он, - вы что там делали, а, подлецы? Лодку раскачивали?
ja

Грязь

Уборщица наша брезглива как сказочная принцесса-недотрога: тряпочку и пылинку, бумажку и соринку берёт двумя резиновыми пальцами, перчаточными, несёт на вытянутых руках. И церемонно опускает в ведёрко. То и дело демонстративно зажимает нос, морщится, говорит "фи!", говорит "иххххсссс!", говорит "бяка!".

Что у тебя там?

Отвечает: Всякая мерзость. Грязь.

Закатываю рукав и засовываю по локоть в её ведро - голую руку, никаких перчаток. Принимаюсь шарить, внимательно наблюдая за её реакцией: пыль, офисные бумаги, ореховая скорлупа, чёрствые булочки, яблочные огрызки, окурки, пепел, пыль, пыль, пыль... Мы производим столько пыли, что можно было бы легко, без дополнительных капиталовложений перепрофилировать фирму и зашибать бешенные деньги! Такой пыли, верно, нет больше нигде - нежно-бархатистая, приятная на ощупь. Легче ваты. Нежнее пуха. Такой пылью можно, например, обволакивать страусов.

Но моей фифочке-бедняжечке не до страусов: того и гляди - в обморок бухнется.

Что, - спрашиваю, - противно?

А ведь там и фекальные бумажки могли оказаться, - тихонько отвечает уборщица. Героически сдерживая блевотный позыв.

И что?

Как что? Тебе не противно трогать чужое...


Нет, - говорю, - не противно. Я его и так трогаю. И ты трогаешь. И не только трогаем, но и дышим им. Ничего чистого вокруг нет. Всё грязное, включая воду и мыло. Знаешь, раньше ведь мыло делали из убоины...

Смотрю, ей совсем худо.

Неужели, - стонет, - всё так плохо?..

Напротив. Всё чудесно. Ведь если всё грязное, значит нет ничего чистого. И – наоборот: ничего по-настоящему грязного нет и быть не может. Кроме радиоактивных отходов... Хочешь попробовать?

Двигаю в её сторону ведёрко. Она с опаской косится, но снимает перчатку, глубоко вздыхает как ныряльщик перед прыжком в воду, быстро суёт руку в ведро и вынимает её. Наблюдаю за реакцией.

Удивление.

Изумление.

Восторг.

Грязи нет.

Интересно, сумел бы я торговать в Техасе подержанными автомобилями?
ja

Нервы

Ран скорым шагом пересекает бульвар Бен-Гурион, останавливается у киоска, где разливают в пластиковые стаканы свежий фруктовый сок, но тут оживает мобильный: на проводе – Коби (Толстяк) Минцер.

- Здравствуй, скотина, - говорит Коби. Начало многообещающее. Ласково, с мягкими кошачьими интонациями. У Рана на мгновение останавливается сердце.

- Вообще-то я сплю, - нагло врёт он в трубку. Коби хихикает:

- Не морочь мне голову, я слышу, что ты – на улице. Может, тебе колыбельную спеть? Ты почему до сих пор не в койке? Собрался притопить на дежурстве?

- Я... – начинает Ран, но Толстяк резко обрывает его:

- Скажи мне, ты в самом деле, простигоссссподи, думаешь, что это смешно?

- Что... – успевает сказать Ран.

Коби делает короткий вдох и принимается орать в трубку, да так, что Рану приходится отодвинуть мобильник подальше от уха:

- Я тебя, героинщик хренов, из психушки вытащил! Ты почему меня так подставляешь, а?!!

- Да что случилось?!! – воет Ран. Он любит свою работу. Он любит музей. Любит тихие ночные часы - с книжкой и плейером, одинокие прогулки по залам и коридорам с фонариком. А ещё он любит японскую гравюру, и всё ещё надеется дождаться следующей выставки.

- Погоди-ка... – тихонько говорит Коби, - ты точно ничего не знаешь?

- Я НИЧЕГО НЕ ЗНАЮ! – орёт в трубку Ран.

- Хм... ну ладно. Я тебе позже перезвоню. Бывай. Извини, что... хм... гм... сам понимаешь...

- Погоди! Ты можешь хоть в раз в жизни...

Но Коби уже отключился, повесил трубку. Ран дрожащими пальцами набирает номер Коленьки:

- Тебе Коби звонил?

- Пока нет. Но – позвонит, будь уверен!

Коленька мерзко хихикает, и Ран чувствует волну иссушающей ненависти, такой горячей, что, кажется, асфальт пузырится и закипает под ногами.

Он садится на лавочку и внимательно слушает, стараясь не поддаваться эмоциям.

Этим утром один из посетителей обратил внимание администратора на запертую туалетную кабинку в южном крыле здания. Музейные кабинки запираются только изнутри. Вначале думали, что кто-то вошёл и уснул или, возможно, потерял сознание, или кое-что похуже: музейные тётеньки пол часа стучали и звали, но так и не дождались ответа, и тогда, наконец, администратор вызвал плотника. А заодно – полицейских. Во избежание. Дверь взломали, и что же они там обнаружили?

- Ччччто? – изо всех сил пытаясь сдержаться, выдавливает Ран.

Картонную табличку 15х10 см. с узеньким чёрным кантом, аккуратно приклееную к унитазной крышке. На табличке – одно-единственное слово, кегль «Таймз нью роман», 12 пунктов - и какое?

- Какое? – корчится Ран.

Какаю.

- Что?

- «Какаю». Такое слово. Крышка закрыта. К ней приклеена табличка. И на табличке написано, вернее - напечатано: «какаю».

- Ты что, дурак?

- Я не дурак, - с лёгким возмущением отвечает Коленька, - я – художник. Это вы, сволочи, меня в сторожа записали. А я – не сторож, понятно тебе? Я – художник-концептуалист.

- Ты покойник. Ты – убийца. Ты, мать твою, нацист. Ты хоть понимаешь что я пережил пару минут назад?

- Ну извини, старик! Я же не нарочно. Откуда мне было знать, что Толстяк тебе врежет?

Ран прерывает связь и с остервенением пинает некстати подвернувшегося голубя.

- Молодой человек! – возмущается старушенция с соседней лавочки, - Оставьте птицу в покое!

- А меня? – кричит Ран, - меня кто-нибудь оставит в покое?!!

Старушка поднимается с места и на негнущихся шатких ногах ковыляет в сторону мэрии, сама похожая на птицу, жалкую, нахохлившуюся, растерявшую в уличных битвах всё своё оперение.
ja

снилось

что у Альберта abulaphia выросла борода. И такая кудрявая, шелковистая, густая и благородная, что я и сам решил отрастить бороду. И принялся расспрашивать его: мол, как тебе это удалось? Что ты ел всё это время, как ты за ней ухаживал? Куда ходил, и куда - наоборот - не ходил? С кем танцевал? В каких водоёмах совершал омовения? Альберт на все мои вопросы отвечал настолько уклончиво, что я совсем запутался и уже не понимал о чём идёт речь. Например, на вопрос "чем ты её умащивал?", он отвечал: "кровью и железом", а на вопрос "как ты её расчёсываешь?", отвечал: "спроси у птиц и муравьёв". В конце концов, он жестом остановил меня и сказал: "Ладно, я вижу, от тебя не отвертишься. Я скажу тебе правду, но слушай очень внимательно, я скажу это всего один раз, и ты должен не только запомнить, но и вникнуть. Для того, чтобы выросла такая борода, нужно перестать бриться."