Category: театр

Category was added automatically. Read all entries about "театр".

ja

Абсолютный Юнгер:

После урагана артиллерии, после сигнала к атаке, после столкновения с врагом лицом к лицу наступал отлив. Бешеное бурление битвы, достигнув своей высшей точки, сменялось внезапным затишьем. Актом уничтожения противника завершалось и вместе с тем устранялось сценическое действие борьбы, и поле битвы на какое-то время становилось похожим на муравейник, застывший в бессмысленной суете. Никто не мог пошевелиться — как зритель, только что наблюдавший гигантский фейерверк, и вместе с тем как человек, только что совершивший ужасный поступок.

Тогда до уха начинали доноситься монотонные крики раненых; казалось, будто всех поразило одним огромным взрывом. Эти крики, выражавшие поразительные страдания твари, звучали словно запоздавший протест жизни против исторической машины, безучастно переехавшей живые тела и все еще стоящей на парах.

Эти мгновения я помню столь ясно, что ощущаю даже запах пороха, который клубами поднимался от распаханной взрывами земли. На всех лицах было написано странное замешательство — как если бы позади пылающих театральных декораций, исчезнувших словно по мановению руки, открылась разгадка какой-то непростой задачи. Перед усталым внутренним взором медленно догорала некогда яркая и блестящая иллюзия, которую питали старые грёзы и страсть, граничащая с безумием.

Что мир — это большой сумасшедший дом, а за безумием скрывается метод и даже коварство… что люди, как статисты, импровизируют в спектакле, поставленном неким невидимым режиссером, и в то же время не осознают происходящего, которое только сейчас предстало перед ними застывшей картиной… что люди, говоря по-прусски, состоят на службе… всё это угадывается интуитивно в состоянии телесного изнеможения и оживления чувств чутьём, обостренным близостью смерти.

Быть может, мир, пышно украсивший себя желто-красными языками пламени, ослепил глаза и теперь на сетчатке остался лишь его черный остов. Но в душу проникло легкое и светлое чувство, подобное тому, с которым проснувшийся пытается вспомнить, что он пережил во сне.

Разве все это не выглядит так, как если бы мировой дух немного резко, немного поспешно приподнял свой покров так, что скрытое под ним на мгновение явилось притуплённому чувству? Когда мир потрясается в своей основе, возникают трещины, и по ним мы угадываем тайны постройки, скрытые от нас в обычное время. Так и тогда, в бою, я испытал чувство, будто на короткое мгновение сердцем овладела какая-то более глубокая действительность, чем действительность победы, между тем как из второй линии траншей смерть уже обращала на нее свое дуло.
ja

Юнгер:

...это освещение показалось мне столь необычным, что я стал вглядываться в лица людей на улице и удивился, что они совершенно спокойны. Сознание того, что лишь ты один смотришь этот интересный спектакль, связано с какой-то особой тревогой. Правда, обратная ситуация вызывает не менее сильные чувства. Например, ты видишь, как жители города стоят у своих подъездов и беседуют о странных вещах. В таких случаях у меня иногда возникает мысль: наверное, где-то тут, спрятавшись за крышами, стоит комета.

Онейрическое.
ja

хрупкое равновесие

Кажется, дети частенько поступают наперекор не потому, что тренируют внутреннего люпуса, а потому, что драматургия конфликта разнообразнее постылого взаимопонимания. Приходится играть по правилам, то и дело сдвигая брови, оперно повышая голос, жестикулируя и гримасничая в духе персонажей театра Кабуки. Тут кое-кто не выдерживает и принимается хохотать: стрелка откатывается к отметке "совет да любовь" - до следующего громокипения и междометия.
ja

Юнгер:

Удивление может достигать такой степени, что способно оттеснить страх; в таких случаях как бы приподнимается тонкая вуаль, почти всегда скрывающая от нас мир. Поэтому говорят, что в эпицентре циклона царит совершенный штиль. Там можно видеть вещи в неподвижном, более ясном и отчетливом свете. В таких точках мы видим то, что обычно видеть запрещено, ибо достигшая своих пределов действительность подобна зеркалу, которое Collapse )

Фигуры и каприччо
ja

снилась

война туч с облаками. Туч было больше, но облака были энергичнее. Тучи сновали, облака - клубились. Тучи вскипали и перемещались стремительно, но быстро выдыхались. Облака, казалось, всё время отступали, но вскоре стало ясно, что это мнимое отступление: отступая, облака поглощали тучи, впитывали их, растворяли в себе. После, когда туч не осталось, облака долго успокаивались, как бы расслабляясь, растекаясь в пространстве, потом постепенно рассеялись, разошлись в стороны - как театральный занавес, и за облаками обнаружилось чистое бесцветное пространство, в нём висели буквы - одни ближе, другие - дальше. Одни выше, другие ниже. Я пытался прочесть или хотя бы распознать язык, но ничего не выходило. Буквы не складывались в слова, слоги сочетались произвольно, было ясно, что эта колоссальная система - исполнена смысла, но вспышки понимания, осознания, сменялись состояниями полнейшей беспомощности, утраты памяти. В какой-то момент стало ясно, что читать можно, начиная с любого места, любой буквы, в любом направлении. Сочетание двух соседних букв при любых обстоятельствах было верно и функционально, мне казалось, что я, наконец, нащупал нить, направление, но пять или шесть витков спустя всё терял и начинал заново. В какой-то момент я решил перевести дух и тут же обнаружил, что буквы не стоят на месте. Они двигались, движение было центростремительным. Буквы сближались - сперва медленно, затем всё быстрее и быстрее. Движение сопровождалось гулом, похожим на звук приближающегося поезда метро. Наконец, они полетели навстречу друг другу с такой скоростью, что стали почти неразличимы. Перед тем, как они столкнулись, мне показалось, что я, наконец, прочёл всё целиком и узнал слово. Но проснувшись, припомнил лишь сам миг понимания, узнавания.
ja

Снились

голые балерины и Нарцисс за занавесом.

В разгар представления на сцену вышел человек и сказал: я директор театра.

Всё остановилось: музыка и движение.

Директор сказал: всё очень медленно. Нам за это не заплатят. Давайте-ка поживее.

Нарцисс показался из-за занавеса и ответил: приведите волшебника, и всё изменится.

Балерины захлопали в ладоши и закричали: волшебника! волшебника!

Директор кивнул и помахал кому-то за сценой. Вышел волшебник. Свет погас и все оказались в полной темноте.

Волшебник сказал: чудо номер один. Пробуждение спящих!

Я проснулся. И в самый момент пробуждения краем сознания, внутренним каким-то слухом услышал:

Чудо номер два. Пробуждение бодрствующих!
ja

странная просьба

у кого-нибудь есть электронная версия эссе Г. фон Клейста "О театре марионеток"? Хорошо бы в переводе Апта.

Заранее благода

UPD: Спасибо leaf_of_grass, устаканилось )))
ja

Как я не справился с эфиопами - 3

ОКОНЧАНИЕ

НАЧАЛО - ТУТ.

ПРОДОЛЖЕНИЕ - ТУТ.

Я решил поступить умнее, и на следующий день повёл их в театр. Это был лучший тактический ход из всех, что можно было придумать, чтобы отсрочить мгновение когда я вновь окажусь лицом к лицу с тремя десятками маленьких чёрных людей, не желающих верить в существование театральных подмостков, а стало быть – и в моё собственное существование. В их присутствии я чувствовал себя маленьким и беззащитным, а толстый-толстый слой культурного багажа, привычный и уютный, напоминал не королевскую мантию, а шутовские лохмотья.

Поэтому первое, что мне пришло в голову, как только удалось преодолеть последствия шока, - призвать на помощь авторитет "большой культуры". Так обиженый школьник зовёт на подмогу старшего брата, чтобы тот наглядно объяснил сверстникам кто тут "тварь дрожащая", а кто "право имеет".

Не погрешив против истины, скажу, что это был лучший спектакль из всех, что я видел в Израиле. Действие длилось что-то около часа, и в течении этого часа никто из персонажей не произнёс ни единого слова. Зато было много музыки, пластики, нестандартных сценических решений. В то время я был страстным почитателем Патриса Пави и Ежи Гротовского, "The Living Theatre", а если оглянуться назад - Арто и Ходоровского, Ионеску и Беккета. Меня совершенно не привлекала ретро-аура "психологической драмы", туповатая проза традиционной израильской комедии или виртуозные костюмные шоу наподобии ленкомовских. Говоря о театре, я имел в виду театр внутренний, локальный, равно удалённый от литературы и цирка.

На сегодняшний день театр меня не интересует вообще – ни в каком виде. Я забыл когда последний раз был в театре, и мне совершенно не хочется об этом вспоминать. Было время когда я свято верил в то, что театр способен оказаться аналогом коллективного медитативного действия или молитвы, живым ритуалом, инструментом изменения сознания. Я больше в это не верю.

По окончанию первого (и последнего) моего урока, оплаченого Министерством Образования, я позвонил директору школы:

- Помнится, вы говорили, что в нашем распоряжении имеются финансовые ресурсы?

- Вот уж не думал, что они нам потребуются так скоро...

- Завтра мы идём в театр, думаю, что билеты лучше заказать заранее.

Я пришёл в школу на час раньше, чтобы убедиться в том, что билеты заказаны, автобус стоит у ворот, дети готовы к отбытию, театр не погорел, и дневной спектакль – присутствует в расписании.

Теперь уж и не упомнить названия этого спектакля. Почему-то, когда я думаю об этом, в памяти всплывает слово "Аназапта", хотя точно знаю, что "Аназапта" - название фильма, никакого отношения к спектаклю не имеющего. Спектакль назывался по-кэрроловски, что-то вроде "Брандашмыга" или "Бармаглота"... Может быть, "Асклезия" или "Растегея". Или "Мирпесона"... что-то в этом роде...

Когда мои любознательные спутники спросили что означает название, я честно и откровенно ответил, что не имею ни малейшего понятия.

К тому моменту, когда мы оказались в зрительном зале, детки мои, кажется, начали верить в то, что я не мошенник и прощелыга, и даже принялись позыркивать на меня не то, чтобы совсем уважительно, но и без давешнего пренебрежения.

Я, разумеется, старался сделать вид, что всё и всех тут знаю: за руку здоровался с актёрами, рассказывал о сценах из спектаклей, которые были изображены на стендах и афишах, раскошелился на мороженое (деньги мне так и не вернули) и подробно объяснил смысл трёх театральных звонков.

Нам достались хорошие места.

Зал, несмотря на дневной сеанс, был полон.

Во время спектакля я то и дело поглядывал на своих соседей, наблюдая за реакцией. Они смотрели внимательно, изредка перешёптываясь. Смешные места игнорировали - не смеялись. Страшные их смешили или оставляли равнодушными. Фрагменты, которые по замыслу режиссёра, должны были тронуть зрителя до глубины души вызывали у них противоречивую реакцию: кто-то хихикал, кто-то смотрел с удивлением и даже некоторой брезгливостью.

Музыка не произвела никакого впечатления.

Засмеялись (вместе!) они всего однажды: когда один персонаж ударил другого по голове пять раз подряд. Диванным валиком.

Когда спектакль окончился, я посадил их в фойе - в кружок, и принялся расспрашивать.

Спектакль им понравился.

Театральное искусство они по-прежнему изучать не хотели. Категорически.

Тогда-то я и уяснил окончательно, что не справился. Но – уже уяснив и смирившись с результатом, хотел разузнать напоследок в чём тут дело. И мне объяснили, наглядно и доступно:

- Разве ты сам не видишь, что в твоём театре нет ни одного эфиопа? Все актёры – белые. Все зрители - белые. Мы думаем, что это место – не для нас.

- Так ведь тут никогда и не будет ни одного эфиопа - если все станут думать как вы.

- Тут никогда не будет ни одного эфиопа. Потому что все эфиопы думают так, как мы.

- Но ведь это – ужасно...

Они засмеялись и принялись переговариваться между собой. Потом мальчик – тот самый, что хотел быть водителем грузовика, сказал:

- Ты хороший, но глупый. И театр твой - глупый. И люди, которые ходят сюда – глупые. Мы думаем, что ЭТО ужасно.

- Но ведь и в Эфиопии тоже есть колдуны, какие-то ритуалы, магия. Праздники, где люди переодеваются животными...

Дети возмущённо зашумели:

- Это – очень глупые люди. Они не знают математики. Они не работают. Они только и делают, что спят, едят и занимаются ерундой.

И девочка, та самая, что знала иврит, добавила, окончательно расставив все точки над "и":

- Они не евреи.

Вечером того же дня я позвонил директору школы и отказался от должности. Как ни странно, он ничуть не удивился, и не был раздосадован:

- Так и понял, что у вас незаладилось... Но ничего. Я вот думаю: может, стоит пригласить учителя рисования... у вас есть кто-нибудь на примете?..

На примете у меня не было никого.
ja

Как я не справился с эфиопами - 2

ПРОДОЛЖЕНИЕ. НАЧАЛО - ТУТ.

В одном из классических трудов по антропологии Леви-Стросс описывает социальное устройство амазонского племени, где самым суровым табу был запрет на употребление имени собственного. По достижению совершеннолетия каждый получал имя, которое было известно лишь ему одному: во время обряда инициации колдун нашёптывал этот Секрет Секретов на ухо, после чего мальчик становился мужчиной, и колдун немедленно забывал его имя. Жена звала мужа «муж», детей в семье называли «дети», охотника племени – «охотник», в крайнем случае – «высокий охотник» или «одноглазый охотник» - чтобы отличить одного охотника от другого. Преступников и отщепенцев называли «эй ты» или «плохой». Истиные имена использовались в одном-единственном случае: когда кто-то умирал, соплеменники участвовали в ритуале «Великого Разоблачения». Один за другим они подходили к умершему и шептали на ухо свои имена – с тем, чтобы в загробном мире он был способен различать и общаться с каждым из них непосредственно.

Подобная история может показаться забавной безделушкой, анекдотом из ТОЙ жизни – чужой (первобытной?), не имеющей к нашему ЗДЕСЬ И ТЕПЕРЬ ни малейшего отношения. И лишь в том случае, когда нам приходится столкнуться с подобным явлением, что называется, нос к носу, горизонт представлений о том каким может быть человек, существенно (и я бы сказал – НЕПОПРАВИМО) расширяется.

Беда в том, что это может произойти вдруг, внезапно, без нашего на то согласия, в тот момент, когда мы менее всего готовы к этому. Разумеется, я мог предположить заранее, что в Эфиопии далеко не все знают о том что такое «театр»; стоило задуматься об этом днём раньше, и я наверняка сказал бы себе: «Эй! Ты собрался преподавать сценическое искусство детям, которые ещё месяц назад жили в хижинах и топили печь кизяком. С какого дуба ты рухнул, человече?»

К сожалению подобная мысль, как правило, приходит постфактум, когда выбор уже сделан: контракт подписан, аванс уплачен, дело за результатами. Я не мог позволить себе развернуться и уйти прямо теперь, хотя, признаюсь: это первое, что пришло в голову, когда стало окончательно ясно: эти дети не просто не знают что такое «театр». Они совершенно не в состоянии представить себе мир, где существуют гигантские залы с тысячами кресел, на которых сидят тысячи взрослых людей, готовых смотреть как другие взрослые люди, подобно несмышлёным детям, играют в жизнь, любовь или смерть.

Сейчас, по прошествию времени, я понимаю, что эфиопские дети мне просто-напросто не поверили. Решили, что я намеренно ввожу их в заблуждение. Ведь совершенно понятно, что ничего подобного быть не может. Или, по крайней мере, ничего подобного быть не должно.

И когда я, ещё не до конца представляя насколько странными представляются им мои слова, принялся разлагольствовать о том, что «театр» вовсе не является чем-то маргинальным, из ряда вон выходящим, предназначенным для немногих отщепенцев и идиотов, а – наоборот: явление вполне распространённое и привычное, один из них тоном человека, которому явно морочат голову, сказал, что не понимает зачем бы такому количеству людей понадобилось валять дурака.

- Кем ты хочешь стать по окончанию школы? – спросил я.

- Водителем грузовика, - без колебаний ответил он.

- Замечательно. А теперь представь себе, что у тебя появилась возможность поиграть в водителя грузовика. Почувствовать себя настоящим водителем, подержать в руках руль, увидеть дорогу, похлопать дверцами. Но только не по-настоящему, а – понарошку, понимаешь?

Мальчик внимательно посмотрел на меня и что-то негромко буркнул себе под нос. Класс взорвался.

Их смех был так заразителен, что я тоже принялся хохотать, а когда все отсмеялись, спросил:

- Что он сказал?

Девочка, которая до сих пор послушно переводила, насупилась и ничего не ответила.

- Ладно, - сказал я, - давайте перейдём от теории к практике. Попробуем поиграть. Вы будете называть предметы, а я буду их показывать.

Дети опять засмеялись.

- Ну хорошо, - сказал я, - сделаем по-другому: я буду показывать предмет, животное или человека, а вы будете угадывать что я показал. Начнём с самого простого.

Я высунул язык и задышал по-собачьи.

Мёртвая тишина.

Мальчик с «камчатки» поднял руку.

- Ты ведь знаешь кого я пытался изобразить, не правда ли? – спросил я.

- Ты показал язык, - ответил мальчик. Помялся немного и решительно добавил: зачем нужен такой урок? Чему мы можем у тебя научиться? Я тоже умею показывать язык!

- Вы можете научиться выдавать себя за кого-то другого.

- А зачем выдавать себя за кого-то другого? Разве серьёзные люди так поступают?

- Конечно, именно так они и поступают.

- Я не хочу выдавать себя за кого-то другого.

- Ладно. Тогда давай просто поиграем.

- Играют маленькие. А мы уже взрослые. Мы не хотим играть.

Я задумался. Было ясно, что все мои стратегические планы – один за другим - потерпели фиаско.

- Ну хорошо. Представим себе, что ты пришёл в гости. Ты ведь ходишь в гости?

- Хожу.

- Например, ты пришёл в гости вон к той девочке...

Класс принялся хихикать, и я понял, что опять сел в лужу. Девочка, о которой шла речь, демонстративно отвернулась.

- Ну хорошо, - в отчаянии закричал я, - не к девочке! К мальчику. К этому, например!..

На сей раз это было похоже на шквал. Торнадо! Ураган хохота! Они падали под парты, катались по полу, просто визжали от смеха. Мне стало по-настоящему страшно.

В это самое мгновение дверь кабинета приокрылась и в узеньком просвете показалась физиономия директора. Показав мне большой палец (мол, вижу, у вас всё в порядке) он лучезарно улыбнулся мне, кивнул, и был таков.

Когда все, наконец, успокоились, руку подняла высокая девочка со смышлёным выражением лица.

- Я не хочу заниматься театром. Можно, я буду готовиться к уроку по математике?

Я был убит и выпотрошен. Урок окончился.

На следующий день мне нужно было явиться туда снова.

ОКОНЧАНИЕ СЛЕДУЕТ